стихи

Трубочкина Нина


Трубочкина Нина



А ветер все торопит, вот чудак

 

А ветер все торопит, вот чудак,

сгребает в кучу листья, как монеты,

и простыню вздымает, словно флаг,

как будто ультиматум ставит лету.

Он весь в порыве, и ночей не спит,

как на пути к победному параду.

И рощица под натиском скрипит,

последние теряя баррикады.

А музыка то затихает

 

А музыка то затихает,

то поплывет, как по волнам…

На флейте иволга играет,

ей вторит дятла барабан.

 

Ворона хрипло сбилась в такте,

так воздух леса густо пьян.

А старый дрозд в нарядном фраке

спешит исправить тот изъян.

 

Поднес к глазам пенсне он дужку,

всю проявив маэстро власть,

и вот сопранная кукушка

высокой нотой залилась.

 

Весь птичий хор поет,  играет

 искусством альтов и басов,

чтобы от края и до края

звучала музыка лесов.

 

Между стволами и  корнями

жизнь быстротечная кипит,

а в чаще, в оркестровой яме,

лосиха мать с лосенком спит.

А осень позолотою шуршит

 

А осень позолотою шуршит,

стараясь разодеться на прощанье.

Как саваны у листьев хороши

в последние минуты целованья

 

Я знаю все обряды наизусть

в моём саду. И им недолго длиться.

Уж ветру исповедуется грусть

оранжевых и серебристых листьев.

 

Чего они в последний миг хотят?

И ветру в чём пытаются признаться?

И вот уже срываются, летят

и никогда в мой сад не возвратятся.

А я жила в зеленой комнате

 

А я жила в зеленой комнате,

Шуршащей листьями слегка,

там прядь ветлы купалась в омуте,

да отражались облака.

 

Там окна, двери пахли стружкою,

обоев зелен окаем,

и был аквариум с лягушкою,

да птичья клетка с воробьем.

 

Мое жилье огромной площади,

где крыша с соснами торчком,

и одеяло было общее

с речной улиткой и сверчком.

 

Когда с картошкою печеною

устроен пышный был банкет,

то маляры пришли ученые,

все перекрасив в желтый цвет.

 

Теперь живу я в скучной комнате,

в отрепьях листьев и коры,

слезу смахнете, если вспомните,

что натворили маляры .

Ах, ромашка, друг сердечный

 

Ах, ромашка, друг сердечный,

до чего ж ты хороша!

Мил наряд твой подвенечный,

да изменчива душа.

Я пылала чувством алым,

что по сердцу разлилось,

лепестки твои срывала,

да гаданье не сбылось.

Пусть я трижды обманулась,

настрадалась на веку,

все равно рукой тянулась

я к заветному цветку.

Что мне юности гаданье!

Все забуду, всех прощу,

лишь ромашек увяданье

как болезнь переношу.

Я иду поблекшим лугом,

а на сердце боль и грусть,

будто я с хорошим другом

возле рощи расстаюсь.

Бабье лето

 

Я, как осень, тихо увядаю,

заслонясь от солнышка рукой,

и немного от судьбы желаю,

провожая лето на покой.

Мне б стихов издать нетолстый томик

ярких, как осенние листы,

да забресть случайно в отчий домик,

где углы заветные пусты.

Там крылечко выгнулось дугою,

к дому сиротливому прильнув,

да журавль с подгнившею ногою

заскрипит, ведерко зачерпнув.

Неторопко пью себе из горсти,

как слезинки, брызги на лице...

В старом доме я всего лишь гостья,

посижу тихонько на крыльце.

Листьев незадачливые судьбы

не спасет колодезный просвет.

Яблоня стоит с усохшей грудью,

так стара, что яблок вовсе нет.

Все мы были молоды и стройны,

подгоняли годы налегке...

Мне немножко грустно и спокойно

в этом захолустном уголке.

Сколько не блуждай по белу свету,

все влечет туда, где вырос ты.

Мне в колени сыплет бабье лето

золотисто-желтые цветы.

Белизна, хоть кати на телеге

Белизна, хоть кати на телеге,

снова ветер играет в трубе.

Я не верю апрельскому снегу —

так непрочен он в нашей судьбе.

Он пленит, как цветущая вишня,

непорочной своей белизной,

а потом без оглядки, неслышно,

через дворик уходит сквозной.

И взамен накрахмаленной бязи,

что берез украшала стволы,

столько надо расхлёбывать грязи

и подметками пачкать полы.

Благодатная пора

 

Лес, лучами озарённый,

так со мной приветлив он -

в голове его зелёной

трескотня и перезвон.

 

Всюду норы и дуплянки

в тайничках зелёных хвой.

Ловко ссадины и ранки

заврачёваны смолой.

 

Меж игольчатых верхушек

чуть приметен белки лаз, -

вижу я мельканье ушек,

напряжённость зорких глаз.

 

Вот вспорхнул трудяга-дятел,

молчалив и нелюдим,

по сосне законопатил

крепким долотом своим.

 

Веки жмурятся от солнца,

день улыбчивый такой.

Меж кустов блестит болотце,

где прохлада и покой.

 

Там в осоке кряква-утка

прячет маленьких утят...

Под ногою хрустнет чутко

горстка рыженьких опят.

 

Лес смолисто-целлюлёзный,

он богат, ему везёт!

Чёрный ужик грациозно

из малинника ползёт.

 

Ну, а в чаще, как и снилось,

подтверждая чудеса,

осторожно затаилась

рыже-бурая лиса.

 

На берёзке светлы блики,

сладок сок в её перстах.

Вот чернеет волчье лыко

на приземистых кустах.

 

Здесь отныне и до века,

при правителе любом,

заполняются сусеки

семенами и грибом.

 

Не пылит в лесу дорога.

И привольно дышит грудь.

Лес шумит... И, слава Богу,

есть где сердцем отдохнуть.

Божьи заповеди

 

Не льстись на злато и сребро,

не увлекайся друг,

твори по силе ты добро

к живущему вокруг.

 

Ложись с молитвой и вставай,

питайся налегке,

и десять заповедей знай,

как пальцы на руке

 

Раскинь по сердцу и уму –

кто создал белый свет?

Один Господь — глава всему,

и выше Его нет.

 

Несёт он свет, любовь и мир,

и правды сущий глас.

Зачем второй тебе кумир,

коль Он один у нас?

 

И нет нам выше ничего,

чем Божья благодать,

но всуе Имени Его

не должен поминать.

 

Гони с души — унынье, лень,

молитвой гнев гаси,

и почитай воскресный день -

так заповедь гласит.

 

Вкуси смиренья благодать,

и недруга прощай,

не огорчай отца и мать,

во всём их почитай.

 

Живи в согласье и любви,

без пьянства и утех,

и в страшном гневе не убий – 

великий это грех.

 

Греховно не прелюбодей,

мирскую блажь любя,

и уважай других людей,

как самого себя.

 

Всегда за пастырем иди,

в посты — не доедай,

чужой овцы не укради,

и нищему подай.

 

Не посягай на высоту,

коль духом не окреп,

гони от сердца клевету,

не будь к страданьям слеп.

 

Очаг семейный уважай:

съев с ближним соли пуд,

чужой жены не пожелай,

не совращай на блуд.

 

Не оскверняй свои уста,

во всём себя блюди,

и будет жизнь твоя чиста

пред Богом и людьми.

Брошу камень — круги да колечки

Брошу камень — круги да колечки,
наклонюсь — вмиг достану до дна.
Неглубокая Вохонка-речка,
боль и раны ты лечишь одна.
Камыши, да зеленая тина,
до оскомин набили твой рот,
не кораблик, а старый ботинок
по волне твоей тихой плывет.
И глядит ему вслед молчаливо,
опершись о протоку клюкой,
седовласая старая ива:
вот у нас ведь обычай какой...

Был выстрел коварный и меткий

 

Был выстрел коварный и меткий,

наполнивший чащу бедой,

и пал, оторвавшись от ветки

бельчонок, совсем молодой.

 

Он сполз невесомо, чуть слышно,

детеныш природы лесной,

с ним рядом – еловая шишка,

да запах во всю смоляной.

 

Дрожали осинники мелко,

а где-то, мелькая в дубах,

спешила к детенышу белка,

с большой сыроежкой в зубах.

 

Кому-то азарт и потеха,

кому-то со смертью игра.

Добыча? Да рыжего меха

всего то вершка полтора…

В автобусной кабине пропыленной

 

В автобусной кабине пропыленной

плыл полонез, тревожа душу мне,

и наш шофер, в ту музыку влюбленный,

держал его, как чайку на волне.

 

В движеньях парня — ловкость и сноровка,

в плечах покатых — красота и стать,

он плавно тормозил на остановках,

боялся, будто что-то расплескать.

 

Был тих салон, лишь скрипок легкокрылость

рождала звуки тоньше волоска,

и солнце за автобусом катилось

по гребешкам рассветного леска.

В мир святых иконостасов

 

В мир святых иконостасов

я спалила все мосты.

Ела яблоки до Спаса,

мясо жарила в посты.

 

Я грешна душой и телом,

от спасенья далека.

Мой Хранитель-Ангел белый

улетел за облака.

 

Устремил он крыл усталость

на святое житие...

Только перышко осталось

во спасение моё.

В нашей роще, совсем невеликой

В нашей роще, совсем невеликой,

льется воздух из мятных приправ,

поспевает в кустах земляника,

королева некошеных трав.

Незабудки, крапленые синькой,

разрослись под ольхою кривой,

и шуршит над пробором тропинки

березняк молодою листвой.

Млеют сосны от близости с небом,

долголетья секреты храня,

и встречает кукушкиным хлебом

хлебосольная роща меня. 

В поздний час иль непогоду

 

В поздний час иль непогоду

ухожу я в мир стихов,

выпускаю на свободу

тонконогих скакунов.

 

Вот кормлю я их с ладони,

бьет копытами Пегас,

вороные мои кони,

понукать не стану вас.

 

Так скачите вы на воле,

распаляя круп огнем, в

чистом поле, в белом поле

разлинованном моем.

 

До ноздрей взбивайте кочки,

как в былые времена,

отчеканьте слоги, строчки,

составляя письмена.

 

Чтоб от радости знобило,

луг искрился от зарниц.

Я ль вас разве не поила

из ключей своих криниц?

 

И, собрав репейник колкий

из косматых ваших грив,

вам расчесывала холки

про невзгоды позабыв.

 

Распахучие настилы

разостлав у ваших ног,

я нисколько не грустила

у развилки двух дорог.

 

Две тропы, как встарь бывало, – 

по одно пойду из них,

наша где не пропадала

под высокий звонкий стих.

 

Здесь разлуки и дуэли, здесь

сердца глаголом жели,

И от горя цепенели,

только совесть берегли.

 

Пусть судьба гнетет и клонит,

как-нибудь переживем,

но зато гуляют кони

в чистом полюшке моем.

 

Разбежались по страницам,

наполняя гулом грудь,

рысаки и кобылицы,

я махну им –  в добрый путь!

В речушке мутна вода

 

В речушке мутна вода,

темна и  горька на вкус,

упала Полынь-звезда

в ее голубую грусть.

 

Полынь – это знак худой, -

речушку меж двух полей,

кропили святой водой,

но слаще не стало ей.

 

Речушка совсем худа,

на мелях скользит с трудом,

коль пала Полынь-звезда,

беда постучалась в дом.

В тиши обители смиренной...

 

1.

 

В тишине прохлады,

сидя у окна,

шьёт себе наряды

женщина одна.

 

Белый матерьялец,

ситец или бязь.

Уколола палец,

будто торопясь.

 

Нашивает рюшки

на чепце она.

Вроде б не старушка,

а совсем больна.

 

Прядь волос бедняжке

пала на висок.

Сарафан, рубашка,

белый поясок.

 

В верхнюю накидку,

сборками подряд,

продевает нитку...

Вот такой наряд.

 

Тапочки положит,

что купила впрок,

аккуратно сложит

в чистый узелок.

 

Знает молодица,

будто бы,  чутьё, –

скоро ей рядиться

в белое бельё.

 

2.

 

Отболит грудная клетка,

отзвенит души струна.

Я умру — не дрогнет ветка,

не закатится луна.

 

Не иссохнут в поле росы

за околицей села.

Всё обыденно и просто,

будто я и не жила.

 

И теперь мне горя мало

что лежу не хороша.

Сладость Тайн Святых познала

моя грешная душа.

 

Добрый Ангел, мой Хранитель,

не покинь души моей

и в смиренную обитель

отнеси её скорей.

 

Вы не плачьте горько, сестры,

что пришёл мой смертный час.

Как цветы, косою острой

скосят каждого из вас.

 

3.

 

Вот в гостях я на погосте...

Слёзно над щекой.

Где-то рядом мои кости

обретут покой.

 

Будет день прозрачно литься,

В

 сборе вся семья.

Скоро предков моих лица

повстречаю я.

 

Встречу нищего уродца,

близких и родных...

Как им можется-живётся

расспрошу у них.

 

На Земле сегодня плохо!

Ну, а как у вас?

И начнутся ахи, охи,

мокроточье глаз.

 

Да и там совсем не легче

грешным и скупым:

справа — ангельские речи,

слева — огнь и дым.

 

Упаду я на колени,

жизнь свою кляня, -

сорок мытаря ступенек

заждались меня.

 

Не взойти мне грешниц выше

до келейных сот...

Богородица услышит

и слезу прольёт.

 

4.

 

Тихо на погосте.

Увяданья жуть.

И грехи коростой

разъедают грудь.

 

Прокричала птица

в гулкой тишине.

Холодна землица

там, на глубине.

 

В небесах привольно -

свет да бирюза!..

Что-то сердцу больно

и в глазах слеза.

 

Слышу краем уха,

сквозь листвы шатёр,

стукнул заступ глухо.

Вспыхнул разговор...

 

У дороги с краю

вырос холмик крут.

Ишь, опять копают.

Люди так и мрут.

 

5.

 

Ветер злится с самой ночи

и поёт на голоса.

Снег сыпучий колет очи,

прилипает к волосам.

 

Так и сыплет, как из пушки!

Задыхаюсь. Не могу...

По колено деревушка

закопалась вся  в снегу.

 

Не беснуйся шало, вьюга,

укроти немного прыть,

мне и так сегодня туго, -

так и хочется завыть.

 

Я ходила к маме в гости,

где теперь белым-бело…

Но дорогу от погоста,

как назло, перемело.

Вера

 

Куражился вихорь метельный,

хлестал он на юг, на восток.

Метался, как крестик нательный,

на белой берёзе листок.

 

А ветер бесился и рвался,

позёмкой крутил по углам.

Шептала берёза: — Не сдамся!

И веру врагу не отдам!

 

Метелица белою змейкой

крутилась, свистела у ног.

Но листик на тоненькой шейке

держался бедняга, как мог.

 

И сам-то по виду был хилый,

ни ел он, не пил ничего,

но не было в мире той силы,

чтоб веру сломала его.

Верба

 

На высоком небе

солнца — свет очей.

Распустилась верба

да журчит ручей.

 

Снег последний тает,

дышит всё весной.

Ветерок порхает

в тишине лесной.

 

Порошит мне в лико

вербушка пыльцу...

Вот и Пост Великий

близится к концу.

 

Я ломаю вербу

молча, не спеша, -

не единым хлебом,

знать, жива душа.

Во всем весны уже приметы

Во всем весны уже приметы —

прощай, зимы покой и тишь!

Сосулек хрупкие скелеты

срываются с подталых крыш.

Под серым настом ручеёчек

себе прокладывает след,

уже лобасто лезет кочка,

как новорожденный, на свет.

Грачи, как бабы у колодца,

галдят над старою ветлой,

а лед в реке трещит и рвется –

уж не заштопаешь иглой.

Все нелегко у нас с тобою

Все нелегко у нас с тобою —

порой бранюсь, порой терплю...

Святой крещенскою водою

я все жилище окроплю.

Зажгу неторопливо свечи

и помолюсь на образа:

пусть будут с нами мир и вечность,

Пусть глянет Свет в твои глаза.

И растворится тьма густая,

взойдут над пропастью мосты.

На то она вода святая,

чтоб исцелять, коль веришь ты.

 

Январь 2000

Всё укрыто белой скатертью

 

Всё укрыто белой скатертью,

серой грязи не видать.

В день Казанской Божьей Матери

сыплет снега благодать.

 

Я иду хрустящей тропкою,

где околица села.

Первый снег красою робкою

укрывает купола.

 

Над торжественными соснами

ткётся праздничный наряд.

Всё нам Господом ниспослано -

манна, дождь и снегопад.

 

Кружит снег над старым глобусом,

чтобы светлой стала Русь.

Ранним утренним автобусом

я до храма доберусь.

 

Здесь звучит молитва складная,

есть у певчих глас и слух.

И приятно пахнет ладаном,

аж захватывает дух.

 

Стихнет боль моя сердешная,

с плеч спадёт, как груз горы, -

лишь вкушу устами грешными

белый хлебец просфоры.

Встряхнув на градуснике ртуть

 

...Встряхнув на градуснике ртуть,

взметнулась роженица телом,

малыш зачмокал сладко грудь,

он туго знал мужское дело.

 

Светился дедка, как пятак,

сморкалась бабушка в передник.

Все рады. А иначе как?

У них в роду теперь наследник.

 

Он щурился, покинув тьму,

и ротик открывал пошире...

Что уготовано ему

в большом, разноречивом мире?

Выбрал художник три краски

 

Выбрал художник три краски для кисти;

охру, багрянец, рубин.

Любит, не любит, гадаю на листьях,

что опадают с рябин.

 

Как быстротечно прошло наше лето,

в парке пустая скамья.

Выпало – любит, да только, вот, где  ты?

с кем ты? – не знаю я.

Вымирает животный мир

Вымирает животный мир:

сохнет яблоня на беду,

и скворцы не справляют пир

над скворечней в моем саду.

Не токует в лесу глухарь,

не токует, ну хоть ты плачь!

Только ветер шумит, как встарь,

и бежит по дороге вскачь.

Растревожена рощи высь,

ветер рвет облаков сукно...

Где ты, ласточка, отзовись,

опустись на мое окно.

Подоконник укрась резной,

вытки песню, как кружева,

да пустует твое гнездо,

толь жива ты, толь не жива?

Нет веселых твоих подруг —

запустенье, с ума сойти!

Не прельстил их горячий юг, –

просто сгинули все в пути.

Где былое, а где настоящее

 

Где былое, а где настоящее,

и  в который написано час? 

Листопады мои, шелестящие,

как страницы листаю я вас.

 

То свободно расходятся веером,

то сжимаются плотно они,

я мечтала, любила и верила

в эти белые ночи и дни.

 

А порою я горько плакала

от потерь и людских обид,

я от жизни хлебнула всякого,

и душа до сих пор болит.

 

Но когда к леденящей проруби, 

над полями, проделав путь,

прилетали лесные голуби,

и стихи пополняли грудь.

 

И мила была мне околица

и калитка моей избы.

И водила меня бессонница

по тропинкам моей судьбы.

 

Снегопады мои ошалелые,

даже кругом идет голова,

впереди они – белые, белые,

позади – все слова, слова…

Где летом зорька спелая

 

Где летом зорька спелая

гуляет в ивняке,

там церковь — лебедь белая

красуется в реке.

А маковки, что яблоки,

на белой церкви там.

И листья, как кораблики,

гуляют по волнам.

Здесь досочки со скрипами

на стареньком мосту.

И пахнет мёдом липовым

за целую версту.

Всё солнцем ослеплённое.

Всё свято… видит Бог.

Всё крестно осенённое

знаменьем двух дорог.

Стоит эпоху целую,

разрухам вопреки,

церквушка — лебедь белая

на берегу реки.

Где тропка с легким хрустом

 

Где тропка с легким хрустом

петляет меж полей,

 иду по светлой грусти

я юности своей.

 

А юность та босая

нелегкою была,

но в ней, не угасая,

мечта моя жила.

 

И мне она светила

снежинкой и росой

за нашей речкой милой,

за рощицей густой.

 

Светились избы, прясла,

дороги, поезда.

Но вот, она угасла,

мечты моей звезда.

 

Померкли мои тропы,

речушка не блестит.

И только горький  опыт

виски мне серебрит.

Гнедой

 

Пропал Гнедой. Всегда послушный –

неделю целую плутал,

и вот приплелся на конюшню

с кровавой пеною у рта.

Дышал он, хрипло в ноздри дуя,

на крупе — спекшийся рубец.

Кто муку дал ему такую?

Кто мать того, и кто отец?

За что? С какого поля брани

рубцы кровавые он нес?

И старый конюх дядя Ваня

не смог сдержать обиды слез.

Он вспомнил годы огневые

Сс дождем свинца у переправ,

где эти серые, гнедые

под пули подставляли храп.

Парад Победы. Через площадь

Шла кавалерия в строю...

И покачнулась тихо лошадь,

как будто встала на краю.

Резвились мальчики-подростки,

гоняли исступленно вскачь.

...И лошадь грохнулась на доски,

а небо — синее, хоть плачь. 

Горькая расплата

 

Родители пили не соки -

на водочку был у них спрос.

Ребенок упрямый,  жестокий

в семье их распущенной рос.

Как загнанный, злобный зверюшка,

он жалости чувства не знал

и мучил птенцов и лягушек,

а кошек ногами пинал.

И от роду девять годочков,

росточком всего ничего,

он, как-то поймавши щеночка,

отрезал язык у него...

Так "бандою" рос тот Васятка

в глухой деревенской тиши,

но те — живодёра задатки

с годами как будто прошли.

Подрос он. В труде не ленился,

не вечно же "бандою" быть...

 

Шли годы. Васятка женился.

Пора и детей заводить.

Во всём он теперь изменился,

с супругою жил ничего…

И первым сыночек родился

в нехитром семействе его.

Прошли от рождения муки,

цепочки бессонных ночей,

и вот их сынок стал гу-гукать

заместо разумных речей.

Вот грех-то где прошлый сказался

того живодёра-мальца –

немым его сын оказался,

не молвит совсем ни словца.

Над ним он так и дрожали,

надеялись всё на авось...

Потом ещё двух нарожали,

и всё-то пошло у них вкось:

три деревца сердцу родные,

у всех кучерявый вихор,

но были все трое немые,

как прошлому горький укор.

За что наказанье Господне,

Царица, Небесная Мать?

За то, что невинных, безродных

нельзя никогда обижать!

Деревенька — моя родина

Деревенька — моя родина,
ты собой невелика,
Словно маленькая родинка
на щеке материка.
Край родной, пропахший липами,
сколько зим тебе и лет!
Здесь с колодезными скрипами
начинается рассвет.
Здесь за низенькою горкою
лето шепчется в бору,
И дрожит осина горькая
в непогоду и в жару.
А в пруду кувшинки желтые
в глубину зашли по грудь,
и стучат о крышу желуди,
не давая мне уснуть.

Детство

 

Босиком по прохладному полю,

где плужком нарезались пласты,

мы морковь собирали на воле,

чтоб свои подкрепить животы.

 

По ночам донимали нас цыпки,

сновидений — бессвязная речь...

Но гримасу войны, как улыбку,

выносили на хрупкости плеч.

 

И в лугах, где росли незабудки

да гуляли вразброс васильки,

рвали мы то свирибу, то дудки,

уплетая за обе щеки.

 

Из кувшинок свивали колечки, -

зелен был перстеньков малахит.

И чиста была Вохонка речка

среди зарослей гибких ракит.

 

Многолюдные наши подворья

сколько видели разных утех!

А в лесочке — черники подспорье

было радостью сущей для всех!

 

Мы спешили туда спозаранок,

где уже наливался орех...

Жгло нам пятки от ссадин и ранок,

но веселье не знало помех.

 

Пусть мы жили не в меру убого -

голод  тот был лют и велик.

Но висела лампадка пред Богом,

и в почёте был каждый старик.

 

Сквозь нужду, сквозь военные муки

соловья пробивалася трель.

И церквушек скрещенные руки

принимали младенцев в купель.

 

Мы — молились, клялись и любили,

всем невзгодам и бедам назло.

Оттого и врагов победили!

А иначе и быть не могло.

 

Как мы чтили отцовские раны,

котелки и винтовок стволы.

Босоного, светло, голодрано

охраняли мы наши тылы.

 

И не кляли — ни жизнь, ни разруху,

ни болячки на детских ногах,

чуть припухшие от голодухи...

Веселились мы в жёлтых стогах!

 

В деревеньках детей было много:

в каждом дворике — куча-мала.

Но нужда приближала нас к Богу

и дорогой спасенья вела.

 

Как мы чтили и деда, и маму,

и колхозную строгую власть.

А мечта была светлою самой, 

не беда, что она не сбылась...

 

Утекли те заветные дали.

Лишь над речкой шуршат камыши.

Да! С годами мы всё растеряли -

и мечту, и невинность души.

 

Помутнела, усохла речушка -

ни ракитки вокруг, ни куста...

Но стоит, как и прежде, церквушка,

благодатна, тиха и чиста.

До чего ж грехи тяжки

 

До чего ж грехи тяжки —

общипали мои крылья,

душу грешную закрыли

на пудовые замки.

Нет ни силы, ни ключа,

ни сноровки, ни уменья —

только крестное знаменье

от плеча и до плеча. 

Дождинки дробятся в стекло

 

Дождинки дробятся в стекло,

расхлюпилась стылая осень.

А в нашем домишке тепло

и пахнет смолою от сосен.

Поет на столе самовар,

картошка рассыпана с солью,

и вьется разлапистый пар

над нашим нехитрым застольем.

Как пчелки, гудят угольки

в своем золотом разговоре,

и тени прозрачно-легки

на старенькой ситцевой шторе. 

Дождь размыл все шорохи и звуки

 

Дождь размыл все шорохи и звуки   

над сторонкой  грустною моей.

Только мне не навевают скуки

вымокшие крылья голубей.

 

Ты пришел, и все во мне смеется,

всем седым дождям на перевес.

Просто ты мое второе солнце,

посланное Господом с небес.

Дождь, безудержно унылый

 

 

Дождь, безудержно унылый,

словно вражеская рать,

все посевы затопил он

и не хочет затихать.

 

В пору летнего покоса

по земле течёт вода.

Не покажешь в поле носа, -

настоящая беда!

 

Потускнели незабудки,

светлых глазок не видать.

Мокрый пёс забился в будке

и не хочет вылезать.

 

Наводненье возле дома.

Растопырил жук клешни.

И шуршит в хлеву солома:

"Как грешны мы! Как грешны!.."

Долго пел соловушка

 

Долго пел соловушка

на краю села.

Веткою черемушки

я тебе была.

 

Хрупкой, непорошенной,

в самый цвет и сок,

а потом заброшенной

прямо на песок.

 

Где слова заветные,

цвета благодать.

Как я ночки летние

буду коротать.

 

Улетел соловушка,

в горле горький ком,

и померкло солнышко

над моим окном.

 

Ветер листьев золото

гонит вдоль двора,

все равно ты молодость –

лучшая пора.

 

Ты не забываешься,

пусть не все сбылось.

То цветешь, то маешься,

так уж повелось.

Духовному отцу

 

Как духовный пластырь

звук твоих речей.

Наш любимый пастырь,

свет моих очей.

 

К небесам и Богу

твой восходит глас.

Верную дорогу

ты избрал для нас.

 

Грешные овечки,

мы в твоих руках,

ставим в храме свечки,

каемся в грехах.

 

Вроде бы всё видим,

каяться спешим,

а из храма выйдем

и опять грешим.

 

Пастырь ты наш милый,

жизнь твоя чиста,

всё тебе под силу

с помощью Христа.

 

Ты о нас, овечках,

в Страшный День Суда

молви хоть словечко,

чтоб ушла беда.

Еле-еле уловим на слух

 

Еле-еле уловим на слух,

падает на рощу первый снег.

Он кружит, как тополиный пух,

как в каком-то тихом полусне.

 

Первый снег, он безнадёжно слаб,

припушил рябиновую гроздь.

И на остриях еловых лап

этот робкий снег — недолгий гость.

 

Пал на рощу легкокрылый снег.

Он сошёл, как Ангел, с высоты.

И преобразился белый свет

от его небесной красоты.

Есть у реки селенье малое

Есть у реки селенье малое,
где лето пахнет лебедой,
да ивняки стоят усталые,
склоняясь низко над водой.
Люблю я те места родимые
одетыми в любой наряд.
Здесь и дома, как побратимы,
плетнями зацепились в ряд.
А в доме хлеб, да соль крупчатая,
да жестяной в ведерке ковш.
Здесь все тропинки отпечатаны
на бересте моих подошв.

Ещё от кочек исходил парок

 

Ещё от кочек исходил парок,

и камыши звенели тонкой льдинкой,

а уж светился в маленькой ложбинке

подснежника весёлый перстенёк.

 

Речушки несмолкаемый поток

у самых кочек разбивался в перлы.

А он был в мире этом самый первый -

весенний, самый маленький цветок!

 

Ещё туманы по утрам строги,

берёзка каждой веткою дрожала,

а уж земля — дышала и рожала,

и солнце выходило на круги.

За деревней, на поляне

 

За деревней, на поляне,

где цветы да лебеда,

бродят белые туманы,

полуночные стада.

Ивняки от глаз сокрыты,

тайных шорохов полны.

Цедит облако сквозь сито

на тропинку свет луны.

Тени веток на заборе

сеть плетут из волокна,

и сошлись бровями шторы

к переносице окна.

За окном — цветущие акации

За окном — цветущие акации,

а мой мир лекарствами пропах.

Вечер накануне операции,

и сжимает сердце тихий страх.

Я листаю жизнь свою бумажную,

но везде такая ерунда...

Как же это? Главное и важное

вовсе не записано сюда.

Ты не падай, небо темно-сизое,

не сомкни кольцо в минуту ту...

Боже! Я одним сейчас пронизана:

отодвинь последнюю черту!

1982

За рощей иван-чай расцвел не зря

За рощей иван-чай расцвел не зря,

чтоб теплотою сердце обогреть,

как будто с неба пролилась заря

и продолжает на цветах гореть.

Ах, иван-чай! Разлитый для двоих,

ты был горяч, да изменил мне друг.

Брожу в местах, когда-то дорогих,

и рву цветы, не обжигая рук.

За селом и пейзажи рисуются

 

За селом и пейзажи рисуются,

на просторе и краски смелей.

Васильки на округе красуются,

как кочевники диких степей.

 

В кой-то век так село забурьянило,

ведь такого у нас не велось.

Безхозяйщиной в грудь меня ранило,

по сосудам тоской разлилось.

 

На подворье – ни хрюшки, ни козлика,

значит с прошлым мы связь не храним.

Стал чиновник умнее колхозника,

и живет по законам иным.

 

На веку повидали мы всякого,

натерпелись, хоть зубы сцепи.

Вот и лает собака у Якова,

не дай Бог ей сорваться с цепи.

За солнышком

Я любила сказки мамины,
где волшебный колобок,
где за чудо-океанами
ляжет солнышко на бок.
И бежала я, упрямая,
по канавкам, ветру вспять,
на плече с авоськой маминой,
чтобы солнышко поймать.

Забелело полюшко

 

Забелело полюшко,

зябко у ворот.

Выпал снег на горюшко,

иль наоборот.

Он засыпал надолго

реки и холмы,

и хрустит, как яблоко,

на зубах зимы. 

Зажав в кулаки телефонов звонки

 

Зажав в кулаки телефонов звонки,

вокзалы сбиваются с ног,

бегут электрички, сцепив позвонки,

по стыкам железных дорог.

 

Стальными зубами скрипят тормоза

под графиков строгий режим.

Но грусти полны светофоров глаза.

ведь спать не положено им...

Закат разлился ярко-рыжий

 

Закат разлился ярко-рыжий,

за тихой рощицей горя,

Поют смычками мои лыжи

на белой скрипке января.

Пылают щеки, словно в детстве,

качу по насту наугад.

А снег — глядеть не наглядеться,

не снег, а сущий звездопад.

Замети мой грешный след

 

Мне теперь любые беды

и невзгоды нипочём.

Легкокрылый и несмелый

первый снег, как Ангел белый,

мне садится на плечо.

 

Как он радужно сверкает

в робких солнечных лучах,

оседает и не тает,

про меня-то всё он знает

и печалится в очах.

 

Я жила грешно и вольно,

светлой веры не храня,

неразумно, недостойно...

И ему за это больно

и обидно за меня.

 

Я наказана судьбою.

Добрый Ангел, не грусти!

И вины своей не скрою.

Каюсь, каюсь пред тобою -

ты за всё меня прости!

 

У ворот под тополями

замети мой грешный след!

За моей оконной рамой

шелести всю ночь крылами

и храни меня от бед.

Здравствуй, тихая охота!

 

Здравствуй, тихая охота!

То полянка, то болото,

то березка, то дубок,

то малинка, то грибок.

 

Здравствуй, вещая кукушка!

Толь молодка, толь старушка,

ты кукуй, да разумей

о годках судьбы моей.

 

Пью я  летнее тепло,

и в груди моей светло.

Да  седа, вот голова,

как увядшая трава.

 

Но  хочу я больше жить,

возле елочек кружить,

рвать малинку и грибы,

убегая от судьбы.

 

Ты, кукушечка, мой свет,

мне накинь с десяток лет,

чтоб дожить под птичий звон

мне до радостных времен.

 

А уснуть, так налегке,

с белым ландышем в руке.

Зелень сочная, густая

 

Зелень сочная, густая

да черёмух маята.

В небе радуга цветная,

словно райские врата.

 

Я глаза уставлю в небо,

надо мной лазурь чиста.

Это путь Бориса, Глеба,

и Николы, и Христа.

 

Над побегами акаций,

что забрызгал майский дождь,

мне б легонько приподняться,

отряхнувши грязь с подошв.

 

Это небо голубое,

переполнившее май,

так и плещет надо мною,

проливаясь через край.

Зима повернула на лето

 

Зима повернула на лето,

легко расстаётся с добром.

Морозец сверкает на ветках

последним своим серебром.

 

Посмотришь — краса-то какая,

и скажешь, — Владыке хвала!

Сребристые рощи сверкают,

церквушек горят купола.

 

Вот солнце восходит в полнеба,

спешит всё лучами обнять.

В достатке насущного хлеба,

чего ещё больше желать?

 

Вкусите духовную сладость

псалмов и духовных стихир…

И станет вам солнышко в радость,

и будет блаженен ваш мир!

Зима — беда для малых пташек

 

Зима — беда для малых пташек:

кругом снега, да вьюги вой.

Тепло закрыто в дальний ящик,

ключи — у солнца в кладовой.

А солнце бродит невысоко

на дальнем где-то берегу...

И пишет жалобу сорока

озябшей лапой на снегу

Зимняя песня

 

А снег ложится, как печаль,

а тополя хрустальные...

Звезда упала, просто жаль,

за колокольню дальнюю.

Знать не нашла она тепла,

ей надоело маяться,

пусть на снегу сгорит дотла,

и все как полагается.

А мне ее понятен путь

по холоду от яркого,

в гостях у лета жаркого.

Горели чувства и слова,

и все как полагается...

Любовь ушла, как трын-трава,

чуть-чуть ведь не считается.

Мне больно на небо смотреть,

на звезды, вниз летящие,

и нечем душу отогреть

у очага горящего.

Зачем коню моя узда,

коль на свободу хочется!

И тихо падает звезда

в печальном одиночестве.

Илия

Льется дождь. Ему б давно пролиться –

так земля иссохла, просто страх.

Разрезая тучи колесницей,

илия грохочет в небесах.

Гром рычит, грохочет до упада,

ослепляют молнии глаза,

и земля потресканная рада, – 

от беды спасет ее гроза.

Льется дождь, и будет вдоволь хлеба...

туча раскалилась добела

Илия — он взят живым на небо

и творит великие дела.

Оживилась под дождем пшеница,

пьет земля и корнем, и листом...

Катится по небу колесница,

осените грудь свою крестом.

Июльский дождь шумит в дубравах

Июльский дождь шумит в дубравах,

неся на землю благодать,

в лугах склонились низко травы,

а он не думает стихать,

то прыгает раскосым зайцем,

где прохудился горизонт,

то барабанит в сотню пальцев

о перепончатый мой зонт.

Как акробат, он в речке кружит

набором маленьких колец,

то пузыри пускает в лужах,

как настоящий сорванец.

Он гордо властвует над сушей

без передышки целый день,

и промочил подсолнух уши,

облокотившись на плетень.

Как бы утром мне проснуться

 

Как бы утром мне проснуться,

посмотреть на луг и лес

и душою прикоснуться

к свету Божьему с небес.

 

Мрачным ликом — озариться,

навсегда отбросить тень

и нести в себе зарницу

все-то утро,

весь-то день!

Как красив восход на Пасху

 

Как красив восход на Пасху,

как горит в зрачке окна.

Сколько ж надо алой краски

для такого полотна.

 

Приотверзся полог Рая,

неба край зарделся весь,

солнце кольцами играет

и  несет благую весть.

 

Над рекой, над сонным лесом

день пасхальный настает,

сладкий звон – Христос Воскресе –

и ликует и плывет,

 

колокольчики трезвонят,

наклонившись набекрень.

Да, в народе еще помнят

воскресенья светлый день.

 

Нет непомнящих Иванов

по селеньям на Руси,

и с утра звенят  стаканы,

наливай, иже еси.

(Господи, прости нас грешных)

Как отвергнутые высью

 

Как отвергнутые высью,

опаленные бедой,

умирают тихо листья

на рябине молодой.

Грустным рощам опустевшим

преклоняться не люблю,

но по листьям облетевшим,

как по родичам, скорблю.

Мелкий дождик под дремоту

размывает все пути,

и в промозглые ворота

так не хочется идти,

где тропа лежит печально

одинока и пуста,

с непросохшею печатью

грязно-рыжего листа.

Как тихи осенние недуги

 

Как тихи осенние недуги —

заморозки, ближе к Покрову...

Яблоки последние упруго

падают в поникшую траву.

 

Разорен ветрами сад мой ветхий,

листья разметало наугад,

инеем присыпанные ветки

в новый облачаются наряд.

 

Ивняки в белесых завитушках

вырядились, словно под венец,

и осока на язык речушки

свесила сосульки леденец.

Ключ веры

 

Небо звёздами расцвело,

пали сумерки у ворот.

Отдыхает моё село

от трудов и земных забот.

 

Колоколенка в небосвод

устремила смиренный крест.

Божий храм да приход — не тот,

не из этих я родом мест.

 

Здесь и неба иной покрой,

средь людей я почти одна...

Староверская плоть и кровь

наполняют меня до дна.

 

Не горьки мне плоды рябин,

и шиповник не так колюч.

Из далёких седых глубин

моей веры пробился ключ.

 

Он в неярком горит огне,

мне тепло с ним ненастным днём.

То ли он всё живёт во мне,

то ли я пребываю в нём.

Колокольный звон

 

В тихой деревеньке, над часовней,

майский жук кружился и жужжал…

Пономарь взошёл на колокольню,

языка верёвку развязал.

 

Над речушкой, над берёзой белой,

над безлюдьем серенького дня,

в медном горле эхо загудело -

радуясь, волнуясь и скорбя!

 

В этом звоне — громком и искусном,

деревенский мир заполнив весь,

так перемешались звуки, чувства

и слились в одну благую весть.

 

Это — не церквушки малой треба

гулом расходилась над рекой,

это связь времён, земли и неба,

красота, смиренье и покой.

 

Пономарь свою работу знает,

хоть безус ещё и молод он,

радостно, до неба поднимает

славный и великий этот звон!

Колыбельная

 

Была изба невелика

в деревне на краю.

Там мать баюкала сынка

под песенку свою:

 

"Мой колосочек, моя плоть,

в моём окошке свет.

Да пусть хранит тебя Господь

от всяких зол и бед.

 

Расти красивый и большой!

Пройдя нелёгкий путь,

с сыновней доброю душой

помощником мне будь.

 

Ты мал, беспомощен пока...

Спи, баюшки-баю!.." -

так мать лелеяла сынка,

кровиночку свою.

 

Но время шло, и вырос сын,

лицом пригож и мил.

Но, не познав земных глубин,

был духом очень хил.

 

Нет корешков ни одного,

не деревце, а чёлн.

И ветерком его несло

по воле зыбких волн.

 

От жизни всё хотел урвать,

став взрослым молодцом,

и с каждым днём старела мать

и хмурилась лицом.

 

Изба стояла на краю.

Сын пьян. Стара кровать.

Уже другую песнь ему

шептала тихо мать:

 

"Спи, сын, солёная слеза,

бурьян среди полей..."

И за лампадой образа

скорбели вместе с ней.

Крест бедняка

 

Жил бедняк... Говел. Молился.

Но от бедности роптал...

Как-то сон ему приснился:

перед ним — огромный зал.

 

Стены вдавлены местами.

Присмотрелся — ниши в них

все уставлены крестами.

И предметов нет других.

 

Почесав в затылке волос,

стал бедняк совсем не свой.

Вдруг от стен раздался голос:

"Выбирай, который твой!"

 

Оробев, бедняк очнулся,

ослушанье — сущий грех.

Он к крестам тотчас метнулся

выбрал тот, что ниже всех.

 

Сколько он дерев комолых

поворочал на веку.

Только крест поднять от пола

не давалось бедняку.

 

Он кряхтел, сморкался часто,

вытирал тряпицей нос.

Только было всё напрасно, -

крест, как намертво, прирос.

 

Вот уж потная истома

побежала по крестцу...

Подошёл бедняк к другому,

средней тяжести, кресту.

 

Стал он с этим упражняться,

чтоб на спину завалить.

Так и сяк пытался взяться...

Захотелось сильно пить.

 

Как мужик ни надрывался,

уподобясь кумачу,

крест никак не поддавался.

Был и тот не по плечу.

 

Он ещё один заметил,

облизавши сухость губ.

Был огромен этот третий.

Ну, не крест, могучий дуб!

 

Подошёл бедняк вздыхая,

встал к подножию креста:

— Господи, ведь я не Каин.

Так за что мне тяжесть та?

 

Взял он крест двумя руками,

приподнял его слегка, -

крест свалился, словно камень,

на плечишко бедняка.

 

И в глазницах не угасло,

и не хрустнуло в спине.

Шёл бедняк, ну, как по маслу:

"Крест велик! Да, ишь, по мне!"

 

Улыбался он сквозь бледность,

сам не ведая, кому.

Этот третий крест был — бедность,

та, что выпала ему.

Крещенье

 

Отступают сна объятья

от галденья воронья.

На речушке — Водосвятье,

паром дышит полынья.

Белым инеем окутаны

все прибрежные кусты...

Нипочём морозы лютые,

если в Бога веришь ты!

Скинь с себя тулуп и валенки,

сотвори земной поклон,

погрузись скорей в купаленку -

будешь духом ты силён.

А потом — по бездорожью,

уподобясь кумачу,

возвращайся к Храму Божьему,

чтоб зажечь Ему свечу.

В тот же миг поймёшь ты, радостный,

со слезами на щеках,

как Велик Он, Свят и Благостен,

смерть поправший на века.

Крюковое пенье

 

Крюковое пенье,

глас далёких лет,

звуков упоенье,

красота и свет.

 

Как волшебной силой,

мы пленимся им,

слушая стихиру

или херувим.

 

Как отрадно, Боже,

слышать певчий хор.

Аж мороз по коже

и потуплен взор.

 

Возносися выше,

песнопенья глас.

Господи, услыши

и помилуй нас!

Кто червонец дал, а кто пятак

 

Кто червонец дал, а кто пятак -

с миру было собрано па нитке.

Старый храм залатан кое-как,

медный крест горит дражайшим слитком.

 

А на утро, не спеша, вразброд,

кто по вере, кто из уваженья,

собрался под куполом народ

празднику воздать богослуженье.

 

Клирос украшеньем не богат,

и иконок не особо густо.

Только службе этой каждый рад,

прихожан одно сроднило чувство.

 

От зажжённых восковых свечей,

от молитвы, обращенной к Богу,

стало на душе у них светлей.

А чего желать ещё им боле?

 

И псалмы читая,  с алтаря

батюшка лицом сиял, как солнце.

А на небе новая заря

освещала церковь из оконца.

Летнее утро

 

Звёзды в небе тают,

и роса блестит.

Красота какая!

Глаз не отвести.

 

Всё любовью дышит.

В зареве восток.

И кусты колышет

свежий ветерок.

 

В этот час прохлады

улетает грусть.

Затеплю лампаду,

Богу помолюсь.

 

Новый день шагает,

дарит теплотой.

Солнышко играет

в обруч золотой,

 

пляшет и смеётся,

смотрится в ручей.

Злато так и льётся

из его очей.

Лето – теплое, синее

Лето –теплое, синее,

зреет в ягодах сок.

Ходит-бродит в осиннике

по кустам ветерок.

Мхи, жарой подпаленные,

мне легко здесь бродить,

трогать косы зеленые,

и мечтать, и любить.

Муравьи сбились кучею,

что-то тащат, везут,

ель роняет пахучую

золотую слезу.

Пахнет хвоей, малинником...

Без путей, без дорог

ходит-бродит в осиннике

по кустам ветерок.

Лик луны плывет по кругу

Лик луны плывет по кругу

летней ночью над селом,

заполняя всю округу

благодатным серебром.

Приминая конский щавель,

весь в сияньи из парчи,

вороной прядет ушами

и блаженствует в ночи.

Хорошо ему — не жарко,

он в расцвете сил и лет,

только вот мала лужайка,

и кобылки рядом нет.

Люблю я зимним вечером

 

Люблю я зимним вечером

задуматься о вечности,

когда село во мраке полуспит,

а снег на ветви голые

садится белым голубем

и крыльями тихонько шелестит.

 

Она еще несмелая,

зима — голубка белая,

люблю я кружевной ее наряд,

люблю я околесицу,

где ни луны, ни месяца,

и лишь шуршит по крышам снегопад.

 

Мне с детства любо-дорого

жить в белом-белом городе —

лети же, снег пушистый, не робей!

...А утром — воля-вольная,

и скачут галки черные

среди пугливых, тихих голубей. 

Люблю я птичий гам

 

Люблю я птичий гам,

молчанье сосен стройных,

мой лес — зелёный храм,

где тихо и спокойно.

 

Я отдыхаю в нём,

расправив грудь и плечи.

Салатовым огнём

горят берёзок свечи.

 

Здесь, как тела, стволы

прохладны утром ранним

и ладаном смолы

врачуются все раны.

 

Вот дуб стоит могуч,

с дуплянкою над ухом.

А ландыш так пахуч

лесным особым духом.

 

Мне незачем спешить,

чернику собирая.

И незачем грешить

среди лесного рая.

Мне кукушка в тумане мглистом

 

Мне кукушка в тумане мглистом

куковала в сыром бору,

насчитала я ровно тридцать —

проживу, а потом помру.

Плыл туман, как сырая вата,

уж минуло полсотни лет...

Ах,  кукушка, зачем врала ты?

Я живу, а тебя уж нет.

Мой храм

 

Мой храм — души отрада,

ты благодатно тих.

Здесь теплятся лампады

пред ликами святых.

 

Здесь осеняют плечи

знамением креста

и скорбно ставят свечи

к Распятию Христа.

 

Здесь дух неуловимый,

смиренье и уют,

и Ангелы незримо

на клиросах поют.

 

Звучат псалмов напевы,

как сладкий фимиам,

и дух Пречистой Девы

пронизал этот храм.

 

В лиловом полумраке

колышется алтарь.

Здесь таинства и браки

свершаются, как встарь.

Мхом поросший и травой

 

Мхом поросший и травой,

в зелень хвойную одетый,

знает лес мои секреты,

и качает головой.

Здесь грибы, да ягод сласть,

а деревья, словно братья,

в их широкие объятья

так приятно мне попасть.

Я дурачусь и пою,

то подброшу кверху шляпу.

Держит лес в сосновых лапах

радость светлую мою.

Мчат облака, прозрачны и легки

Мчат облака, прозрачны и легки,

бегут ручьи по узким переулкам,

в курятниках горланят петухи,

и мокрым носом хлюпают сосульки.

Оттаивают кочки за селом,

прибит скворечник на высокой ноте,

и форточка колышется крылом,

как будто примеряется к полету...

На бойцах – штанишки полотняные

На бойцах –штанишки полотняные,

«Пестики» в походной кобуре,

падают солдаты оловянные —

бой идет на маленьком дворе.

Пульками стреляют мои мальчики,

двое шаловливых медвежат,

наповал сраженные захватчики

на траве бескровные лежат.

Пусть прицелы не особо точные,

малышам прощается вдвойне.

Рушатся окопчики песочные,

все у них идет, как на войне.

Победили, выстояли мальчики

по закону детства и родства,

и плясали солнечные зайчики

в их глазенках, полных торжества.

Заклинаю вас я всеми бедами,

памятью заросших тех могил,

чтоб войны по правде вы не ведали,

пострелята милые мои,

чтобы крови ни единой капельки

не пролили людям на беду,

чтоб секли пластмассовые сабельки

по канавам только лебеду.

1985

На земле нам жить не вечно

На земле нам жить не вечно –

невелик судьбы виток.

За окошком вяжет вечер

темно-палевый платок.

 

Припушились снегом кисти,

мир окошка небольшой...

Ни богатства, ни корысти

не имею за душой.

 

Я о злате не жалею,

без него прожить могу —

мне сокровищ всех милее

cиний бисер на снегу.

На окошке старый кактус

 

На окошке старый кактус,

люстра желтого огня.

Дорогие мои, как тут

вам живется без меня?

 

Без морщинистой, горбатой,

что в психушку отвезли.

Может зажили богато

и сберкнижку завели?

 

Дай вам, Бог, счастливой доли,

всяких радостей и благ,

ну, а я на валидоле

пробиваюсь кое-как.

 

Ну, а если что случится

среди ночи, среди дня,

там в пятнадцатой больнице – 

помолитесь за меня.

 

На тропки, что тобою позабыты

 

На тропки, что тобою позабыты,

метели серебристые метут,

стоят березы инеем укрытые,

тепло свое для лета берегут.

А сердце не упрячешь, не укутаешь,

упавшею звездой не озаришь.

Скажи, за что меня разлукой мучаешь,

мне больше про любовь не говоришь!

Ужель нашел звезду, из лучших лучшую,

и с ней горишь в томительном плену?

А я к тебе тянулась тонким лучиком,

не одолевшим снега пелену.

На ветках снегири зардели зорькою,

деревья разоделись в бахрому ...

Я без тебя познала горе горькое,

неслыханное сердцу моему. 

Над холмом — смоляная сосенка

Над холмом — смоляная сосенка,

в изголовье ромашек цветь.

Когда глупой была я девчонкой,

тебе выпало умереть.

Шумно здесь от грачиного гама,

за оградой сочится луг...

Я забыла лицо твое, мама,

и тепло твоих добрых рук.

Над бедою ничто не властно,

не поправит ее никто.

Даже снишься ты мне нечасто,

только я не ропщу на то.

И уже не вздыхаю тяжко,

приходя на могильный холм,

где из тлена растут ромашки,

от которых светло кругом.

Над Шали пронесся шквал огня

Над Шали пронесся шквал огня.

Хлопчики мои, ужель вы живы?

Но у танка плавилась броня,

и металл корежило от взрыва.

Дым клубится пепельно-седой,

и стрельба как будто стала тише,

но танкист, парнишка молодой,

Ничего уж больше не услышит.

И ему друзей уж не обнять —

он погиб, простой солдат России.

А в селе далеком вздрогнет мать,

будто чуя весточку о сыне.

Не унес с собой он ничего,

головой поникнув над воронкой.

Вспомнит ли Отчизна про него,

сгинувшего на чужой сторонке …

Январь 2000

Не бывает в жизни без чудес

Не бывает в жизни без чудес:

земляникой вкусно пахнет лес,

и стоит высокая трава,

замочив в тумане рукава.

Я бреду тропинкой от копыт,

березняк прохладен и умыт,

катится, не так еще горяч,

по верхушкам елок рыжий мяч.

Шелестят осины и дубы,

я иду с ведерком по грибы.

Сорочье мне что-то вслед строчит,

да ведерко на руке бренчит,

тихо погромыхивает жесть:

чудеса на белом свете есть!

Не забудьте о молитве

 

В летний день, зимой ли белой,

православный человек,

все дела с молитвой делай

и отныне и вовек.

 

Не старайся быть богатым

и о славе не мечтай,

не груби сестре и брату,

старших в доме почитай.

 

Поделись последней коркой,

и спасёт тебя она.

Знай, что враг не дремлет зоркий,

вездесущий сатана.

 

Он как тут с поганой мордой,

христианский лютый враг,

любит он скупых и гордых.

До него — один лишь шаг.

 

Если грех прикроешь шляпой,

а на исповедь ни-ни,

значит, у него ты в лапах!

Никого тут не вини.

 

От него одни лишь беды:

любит грешных он стравлять.

Уж сосед клянёт соседа,

наседает дочь на мать.

 

Что твориться стало, Боже!

Хищный волк грызёт овцу.

Сын воткнул под рёбра ножик

престарелому отцу.

 

И вокруг — друг с другом битва,

льётся кровь на всю страну!..

Позабыли про молитву,

стали тешить сатану.

 

 

 

 

От неверья зло творится,

стали люди, как враги.

Мать Небесная Царица!

Помоги нам! Помоги!

 

В храме надо нам молиться -

в будни, в праздник ли большой,

в правой вере укрепиться

и очиститься душой!

Не мечтая о бессмертье

 

Не мечтая о бессмертье,

чтоб судьбу не искушать,

я согласна после смерти

хоть кустом крапивным стать.

Я согласна отступиться

от привычного лица

и корнями зацепиться

у родимого крыльца.

Пусть косой меня срезают,

есть побеги у куста.

Десять раз не помирают,

эта истина проста.

Пусть бранят, к родному слову

приложусь я, как к кресту,

А весной тихонько снова

у крылечка прорасту.

Буду я неистребима,

лишь бы видеть, лишь бы знать,

как сбегут внучата мимо

со ступенек погулять.

1988

Не седлаю я прекрасного коня

 

Не седлаю я прекрасного

златогривого коня —

как снегирь, с бровями красными,

электричка мчит меня.

И стучат колеса весело,

будто встречу мне сулят.

За окном мелькнуло Есино,

расступились тополя.

Краски осени обильные

вижу словно в первый раз,

и перрона плечи сильные

развести не смогут нас.

Я готова птицей ринуться,

между явью, между сном,

чтобы с другом не разминуться

на вокзале суетном.

Не щебечат больше пташки

 

Не щебечат больше пташки,

наступили холода,

и река, как черепашка,

натянула панцирь льда.

 

Камышиночку лизнула,

потаращила глаза

и под мостиком уснула,

где пригнулася лоза.

 

Вот и зимние денечки

замелькали в тишине.

И скользят коньки-конечки

черепашке по спине.

Небесный Китеж-град

 

От невзгод не хмурьте лица,

устремите в небо взгляд,

где свободно реют птицы,

есть небесный Китеж-град.

 

Он не пуст и не безмолвен.

За великие труды

он сиянием исполнен

и журчанием воды.

 

Там покой небесный вечен.

Светит радуга-дуга.

Там пастух своих овечек

выгоняет на луга.

 

Нет почётнее награды:

обретя за скорбь венец,

оказаться в Китеж-граде,

среди избранных овец.

 

Слышать птиц небесных пенье,

населивших древа ветвь...

Дай нам, Господи, терпенья,

чтоб мытарства одолеть!

О, гнездо родного дома

 

О, гнездо родного дома,

как уютно было в нем!

Горьковатая черёма

созревала под окном.

Шелестели тихо ветки,

и в глаза глядели мне

С фото родичи и предки

в отчем доме на стене.

 

...Я смотрю в родные лица,

вспоминаю имена,

и вздыхают половицы

о прошедших временах.

О, друг, совсем недавний

 

О, друг, совсем недавний,

не покидайте нас!

Для Вас открыты ставни

сердец и наших глаз.

 

Лишь голос Ваш знакомый

с порога зазвучит,

как солнце в нашем доме

прольёт свои лучи.

 

Пусть хлыщет дождь ненастный

в оконное стекло,

но с Вами так прекрасно,

уютно и тепло.

 

Мы рады каждой встрече,

пришедшей невзначай,

и не смолкают речи,

и стынет в чашках чай.

Образу Пресвятой Богородицы

 

Клала нить искусная игла.

И канва горела, как живая.

Но монашка к вечеру слегла,

образок Пречистой вышивая.

 

Знать занемогла. И вся дрожит.

Ей бы лучше отдохнуть до лета.

Но она работой дорожит,

как небесным, лучезарным светом.

 

Будто свыше дан был ей указ.

И встаёт она, склоняясь к пяльцам.

Но опять слезой забило глаз,

лоб горит и холодеют пальцы.

 

На узоре — чист у Девы лоб,

а младенец — как живое чудо!

Но монашку вновь забил озноб

и к утру ей стало вовсе худо.

 

Не жалела бедная себя,

завершив нелёгкую работу...

Схоронили, как всегда, скорбя.

Даже плакал в изголовье кто-то.

 

До конца исполнен был обет, -

труд иль подвиг? Рассудите сами.

Той иконы благодатный свет

красотой сияет в Божьем Храме.

Опустился вечер

 

Опустился вечер,

серебрист он весь.

Звёзды, словно свечи

на груди небес.

Месяц в полуоко

щурится слегка

и в глазёнки окон

смотрит свысока.

Тихая прохлада

льётся в полусне.

И горит лампада

в маленьком окне.

В старенькой избушке,

в предвечерний час,

молится старушка

на иконостас.

Молится, вздыхает,

кается пред сном.

И звезда мигает

над её окном.

Отзвенели тонкие коньки

Отзвенели тонкие коньки,

таял снег, бежали ручейки.

А и Б сидели на трубе,

шла я на свидание к тебе.

 

Плыл трамвай, похожий на кита,

а кругом звонки и суета.

Ликовали даже воробьи,

будто знали о моей любви.

 

Шла я мимо сквера, мимо луж,

у ресниц подтаивала тушь.

А и Б сидели на трубе,

шла я на свидание к тебе.

Отложи дела свои и слушай

 

Отложи дела свои и слушай,

как, прорезав гулом вышину,

колокол взывает к нашим душам,

словно призывает на войну.

 

Этот гул торжественный и грозный, -

вдруг последний клич перед Судом?

Может статься — завтра будет поздно,

и не вхож ты будешь в Божий Дом.

 

В праздники — над сёлами, полями,

излучая медный свой отлив,

бьётся сердцем колокол на храме,

ждёт-пождёт... Господь ведь терпелив.

Пасха

 

Мой отец, что из рода Пылковых,

чуть запальчив характером был,

не ковал на блохе он подковы,

хоть в деревне жестянщиком слыл.

 

Людям кровля нужна до зарезу -

специальность  была на ходу.

И рождались под звоны железа

в доме детки на каждом году.

 

Были Капы, и Нины, и Лиды,

Валентины и брат был Петро.

В тесноте, но зато не в обиде,

все кто есть, не грешно и мудро...

 

Все при деле. Людмила — портниха,

Любка ловко доила козу,

Капа ткать научилася лихо

и обильна была на слезу.

 

Из Петра вышел фирменный плотник

всем нужны табурет иль скамья...

Что ни рот, тот не лишний работник, -

так и множилась наша семья.

 

Мы особой не видели ласки,

ведь с такою оравой — беда!

Но зато, как справляли мы Пасху!

Тех уж дней не вернёшь никогда.

 

Мы избёнку усердно клеили,

выводили клопов в изразцах,

в каждой щёлочке мыли, скоблили

с ожиданием в детских сердцах.

 

И когда приходила к нам Пасха, -

разговение после Поста,

начиналась волшебная сказка

с прославленьем Исуса Христа.

 

Приносили кулич в узелочке,

освящённый, с бумажным цветком.

И сияли мы, как ангелочки,

на скамейках усевшись рядком.

 

А потом уплетали со вкусом

за столом — и кулич, и блины.

Мы, причастные к телу Исуса,

были радостью светлой полны!

 

Этот праздник великий и древний

разливал в наших душах огонь.

А потом всю неделю в деревне

залихватски играла гармонь.

Печь

 

Где вы теперь, древесные дымки,

клубящиеся ласковым уютом,

в какие глухомани уголки

укрылись вы, спасаясь от мазута?

 

Как позабыть родительскую печь,

когда в трубе метелица гудела?..

Мы, пятеро, могли спокойно лечь

на это жарко-глинистое тело.

 

Царица-печь стояла в пол-избы

в том деревенском царстве небогатом.

А на полатях белые грибы

над нами расточали ароматы.

 

Я чугунков бурлящих помню речь

и хлебный дух квашни желанной самой...

В какую рань топилась эта печь!?

Как короток был сон у нашей мамы!

 

Негромко стрекотала береста,

сверкая оперением Жар-птицы...

И мама, скорбно лоб перекрестя,

в котёл воды бросала горсть крупицы.

Питаюсь овсяною кашей

 

Питаюсь овсяною кашей

с молитвою Иже Еси…

читаю Историю нашу,

Историю Древней Руси.

И всюду из прошлого мрака

встают предо мною столпы -

Фёодор и с ним сам Аввакум,

читавший в острогах псалмы.

За что же, мужья — староверы,

сожгли вас в кострах бересты?

За истинно русскую веру,

за тяжкие ваши кресты.

Душа заполняется криком.

И воск на свече, как смола...

 

- Ну, как почиваешь ты, Никон,

за тяжкие эти дела?

Крамолу безбожную сея,

предвидя богатый улов,

вы вместе с царём Алексеем

сгубили немало голов!..

 

И оба не дрогнули бровью,

святыни спеша осудить...

А к Господу надо с любовью

и с верой людей приводить.

Вся эта история ваша

для вас же откликнулась злом!..

 

Питаюсь овсяною кашей,

стянув поясочек узлом.

В лампаде священное масло.

Икона Исуса пред ней.

И вера в душе не угасла,

горит всё сильней и сильней.

Плащаница

 

1.

 

Как память минувших тех лет,

оставлена нам плащаница,

не просто, какая вещица,  –

Исуса нетленный портрет.

 

Вот оттиски век и бровей,

и уст, что дороже сапфиров...

Дивятся учёные мира

на тайну, что кроется в ней.

 

Над образом скорбном Его

стоят, головами качают,

замеры берут, изучают, -

но в толк не возьмут ничего.

 

Ведь тайна — ясна и чиста,

она, как великое чудо,

работ завершённая груда

гласит о бессмертье Христа.

 

2.

 

Свечка тонкая мерцает,

стих молитвенный плывет.

Кто икон не почитает,

тот в невежестве живет.

 

Как небесная зарница,

на холсте своём простом,

дорога нам Плащаница,

что оставлена Христом.

 

Сквозь веков земные толщи,

словно клады нам даря,

обрелись святые мощи,

исцеление творя.

 

Славны лики чудесами, -

проявляясь там и тут,

нас связуют с небесами,

ко спасению ведут.

По раздолью ветер скачет

 

По раздолью ветер скачет,    

удалая голова.

Что вы, годы, мои клячи,    

закусили удила.

 

Что раскисли, в самом деле,

не гарцуете в лугах.

Еле-еле душа в теле,  

вы стоите на ногах.

 

Отплясала ваша мода    

под гармошки перезвон,    

а теперь, поникши мордой,

вы отправились в загон.

 

Знать вы, годы молодые,

отыграли в чехарду,   

удалые, продувные,  

с каблучками на ходу.

 

Подурачились вы много,

порезвились в прах и дым,  

уступать пора дорогу  

новым русским, молодым.

Погода скверная была

 

Погода скверная была,

печалилась старушка,

вода стекала с желоба

и капала в кадушку.

 

И всю-то ночь, и весь-то день

текло и моросило.

Старушка слушала дзень-дзень

 Господа просила:

 

Моя кадушечка полна

давно по самы уши,

уймись дождливая волна,

пошли, господь нам суши.

 

В воде и грядки и овин,

буль-буль моя капуста,

хотя во рту и зуб один,

но как ему без хруста?

Подарил мне батюшка платок

 

Подарил мне батюшка платок,

как частицу сердца своего.

Лилии вечерней лепесток

не сравнится с красотой его.

 

Отступи чреда мятежных снов,

схлынь сомнений тягостных поток!

Словно Богородицы Покров,

повяжу я на главу платок.

 

И  пребуду долго я  под ним

я в церковной вечной тишине,

словно крылья белый Серафим

опустил на плечи тихо мне.

Покаяние

 

Зимним садом, как сказкой иду,

приукрашенной белой порошей.

Я ходила по тонкому льду

с непомерно тяжёлою ношей.

 

А теперь мои плечи легки, -

есть крыло покаянного пуха.

Я оставила в храме грехи

и воспрянула телом и духом.

 

Не трещит под подошвами лёд,

и на сердце рубцуется рана.

Хоть сейчас я готова в полёт,

все туда… где нет зла и обмана!

Посвящается Галине и Лидии

 

И на море, и на суше,

в дни покоя и мытарств

ДОБРОТА спасает души

лучше всяческих лекарств.

 

И в большом и в самом малом

за неё всегда держись.

ДОБРОТА, как лучик алый,

озаряет нашу жизнь.

 

Ну, а ЗЛО наносит раны,

порошит слезой глаза.

К сожаленью, как ни странно,

возле нас так много ЗЛА.

 

Если выпал горький случай,

на пути — обрыв крутой,

нам поможет этот лучик,

что зовётся ДОБРОТОЙ.

Посвящается матушке

 

Выхожу на линию огня,

занимая ряд, по счёту, первый.

Только крест нательный у меня

и душа,  наполненная верой.

 

Я молитву Господу воздам

с самой верной материнской силой

и врагу сыночков не отдам,

этих ангелочков сизокрылых.

 

Пусть они со мной поют псалмы,

пусть отцу заменой станут скоро...

Золотые, милые сыны -

самая надёжная опора!

Последние хлебные крошки

 

Последние хлебные крошки

ладонью собрав со стола,

старушка бросает в окошко

голубке — была ни была.

Ты милость яви, хоть какую,

чтоб было не грех помереть.

Голубка клюет и воркует,

и любо старушке глядеть. 

Пред иконой Бориса и Глеба

 

Уже распушилась во полюшке верба,

метели своё отмели.

Смотрю на икону Бориса и Глеба,

святых нашей русской земли.

 

Икона в окладе своём небогатом,

как память, для нас дорога.

Убиты коварно — два князя, два брата,

увы,  не рукою врага.

 

И их не спасли — ни мечи, ни доспехи,

коварством был прерван их путь.

И в русских  сердцах билось горе, как эхо,

мешая спокойно заснуть.

 

Нет!

Не было битвы на полюшке бранном,

ни трупов, ни павших коней.

Иуда, ваш брат, Святослав окаянный,

убрал вас с дороги своей.

 

А сколько в душе вашей было простора,

за что же вас родный казнил?

Он помыслом чёрным стремился к престолу

и в братьях соперников зрил.

 

Ах, кровушки было так много пролито, -

все ваши друзья полегли...

Но память о вас будет в век не забыта,

хранители нашей земли.

 

Листки распушила душистая верба,

кругом — пробужденья пора.

Смотрю на икону Бориса и Глеба,

как будто всё было вчера...

Приоткрылись церковные двери

 

Приоткрылись церковные двери,

алтарей засияла краса.

Научи меня, Господи, верить

в неземные твои чудеса.

 

Заслони от меня буераки,

дай тропиночку к свету найти,

я так долго плутала во мраке

и совсем притомилась в пути.

 

Я — завистница, скряга, блудница,

украду и не дрогнет рука!

Дай мне, Господи, вдоволь напиться

из святейшего родника.

 

Напитай просфорой небольшою,

на молитве со мною побудь,

чтобы я подобрела душою

и нашла свою главную суть.

Приоткрыло веки солнце

Приоткрыло веки солнце,

принялося за дела,

отчеканило червонцем

на церквушке купола.

Улыбнулось светлолико,

разметало злат-косу.

И краснеет земляника

разомлевшая в лесу.

Взмах косы на травах звонок,

от плеча и до плеча,

где ликует жаворонок

в прядке яркого луча.

Солнце пляшет и струится,

превращая в жар тепло.

Эй, косарь! Испей водицы,

ишь как темя припекло!

Проснулось солнце ясное

 

Проснулось солнце ясное,

а с ним — округа вся,

восход, как море красное,

над лесом разлился.

Ласкает солнце вешнее

цветок и древа ветвь,

и землю нашу грешную

старается согреть.

Журавль колодца звонкого

воды нарушил тишь...

Но странника с котомкою

ничем не удивишь.

Ему, бродяге босому,

в миру — одна напасть:

ему б наесться досыта

да отоспаться всласть.

Им много тропок пройдено

сквозь холод, грязь и зной.

Он бомж, отшельник Родины —

хмельной, голодный, злой.

Ах, жизнь он прожил грешную,

в хмелю был нехорош,

извел жену, сердешную,

свой дом продал за грош.

И вот теперь он мается,

устав на свете жить,

и жалко, что не кается,

и не бросает пить.

Пуржит в лесу метелица

Пуржит в лесу метелица,

кружится на бегу,

а елка, как медведица,

присела на снегу.

 

Все лапы косолапые

запорошило ей,

и сны, такие сладкие,

крадутся меж ветвей.

 

Ей снится лето теплое,

где всполохи зарниц,

где муравьишек хлопоты,

да посвисты синиц.

 

Где озеро, как стеклышко,

в нем окуни красны,

и не достать до донышка,

до мартовского солнышка

все будут сниться сны.

Разгар зимы. Мороз трескуч

Разгар зимы. Мороз трескуч

над нашей деревенькою,

а под горой не мерзнет ключ,

из сит подземных тренькает.

Бежит себе он налегке

по краешкам в подталинках,

как будто жилка на руке,

не замерзает, маленький.

Пусть у других — широкий путь,

и важное течение,

а у него иная суть,

иное назначение.

Сковало реки гнетом льда

до мартовского солнышка,

А в родничке поет вода

из земляного горлышка.

Раскол веры

 

Текла река — привольна и сильна,

перекликаясь с радостью и грустью...

Да вот распалась на два рукава!

Одним — ушла из старенького русла.

 

Ей так бы течь спокойно все года,

не обольщаясь прелестью чужою.

Да возгордилась верхняя вода

и вкривь пошла широкою межою.

 

Заволновалась пеною она,

превознося торжественные речи!

И не важна была ей глубина,

лишь бы раздольней становились плечи.

 

И — под напором солнечных лучей,

она тускнела, старилась очами...

Но чист был русла старого ручей,

подпитанный жемчужными ключами.

Рассвет вылезал из пеленок

 

Рассвет вылезал из пеленок

в одной рубашонке, босой.

А утром, как малый ребенок, –

меня окатило росой.

 

Мне озеро крякнуло уткой,

чирикнул с куста воробей.

А луг подмигнул незабудкой,

как будто сказал – не робей.

Родилась я худосочным злаком

Родилась я худосочным злаком,

да и корм тогда был не в коня.

Но веснушками, как булку маком,

наградила матушка меня.

 

И подружек было небогато:

не накладно с рыжими дружить!

Я терзалась горем конопатым,

так страдала — лучше и не жить.

Мне кивали:

«Здравствуй, с маком пышка!»

Малевалась я, да прок какой!

Ни один в селе моем мальчишка

не вздыхал в пятнадцать о такой.

По весне я солнышком горела,

волосы и щеки — просто жуть.

И кому до рыжей было дело?

Для мальчишек в красоте вся суть.

Наша юность, ты теперь — забвенье.

Лишь порою налетишь, как сон,

и опять, как прежде, нет спасенья,

хоть и стали волосы, как лен.

 

Рождество Христово

 

Воздух хвойный и приятный.

Высь небес чиста.

Здравствуй праздник благодатный -

Рождество Христа!

 

В храмах пастырей напевы

славят Назарет.

И на образ чистой Девы

свеч ложится свет.

 

Чуть колышутся лампады

в час причастных чаш,

на руках у Девы Чадо,

Сын, Спаситель наш.

 

Он взошёл звездой над миром

осиянным днём.

И дрожал от злобы Ирод,

услыхав о Нём.

 

И метался Ирод в страхе,

рассылал гонцов,

чтоб срубить на смертной плахе

головы юнцов.

 

Кровь текла по Вифлеему...

Только жив наш Спас.

И великий праздник этот

не отнять у нас.

 

Спас Великий всюду с нами

в образе Креста.

Как сегодня тесно в храме -

в Рождество Христа.

Рождество, Рождество!

Рождество, Рождество!

Над землею торжество.

Нам вещают звезд уста

о рождении Христа.

Над полянами рассвет

в ризы белые одет,

и восходит до небес

колоколен благовест.

Ручеек бежал с откоса

 

Ручеек бежал с откоса,

где кричали кулики,

и уткнулся влажным носом

в русло матушки-реки.

 

И она к нему прильнула,

с нежной лаской обняла,

как детеныша лизнула

и на гребень подняла.

 

И уже не отпускала,

не давала баловать,

из ключей своих питала,

словно любящая мать.

 

И по внешнему простору,

оттолкнувшись от земли,

все спешили они к морю,

где гуляют корабли.

С кем тоскою поделиться

 

С кем тоскою поделиться,

что в душе несу.

Шу, шу, шу мне шепчут листья

в стареньком лесу.

 

Что-то осень слишком рано

постаралась ты:

все осинники багряны,

ивняки желты.

 

Плавно листья опадают,

мхи устлав вокруг,

тишина стоит такая,

слышен каждый звук.

 

Лишь одна дорога рада

тишине немой,

отдохнуть ей так бы надо

старою спиной. 

 

Скоро наги станут ветки,

грустных тополей,

облака пригонит ветер

от седых морей.

 

А придет с последней птицей

расставанья час.

Будут слезы долго литься

из небесных глаз.

 

Но однажды просветлится

меж еловых век,

и пойдет, пойдет кружиться

долгожданный снег.

С чем сольется боль моя и грусть

С чем сольется боль моя и грусть,

в чем же прорасту я, умирая?

Или я в пространстве растворюсь,

белый свет навеки покидая?

Вишня не осыплется, бела,

не вспорхнет встревоженная птица –

будто я и вовсе не жила.

Стоило ль на свет тогда родиться?

Ляжет прах на глинистое дно,

мне ли уповать на Божью милость!

Посадила дерево одно,

да и то от ветра надломилось...

1987

Сад не щелкает сверчками

 

Сад не щелкает сверчками,

небо хмурое темно,

дождик серыми зрачками

залепил мое окно.

 

Он глазеет и слезится

грустью верхних атмосфер.

Как нахохленная птица,

мой домишко нем и сер.

 

Смыты светлые улики

вдоль крыльца и вдоль двора,

словно солнечные блики

не шалили здесь вчера,

 

ни плясали ни минуты

у оконца моего.

А теперь все путай, путай,

не докажешь ничего.

Свежим запахом весенним

 

Свежим запахом весенним    

полыхнуло вдоль двора,  

малахитовая зелень  

выдается на гора.

 

Поросль выбилась на кочки,

небо стало голубей,

и щавель зеленой строчкой

заявляет о себе.

 

Я пишу вам и, поверьте,  

надкусив, скривите рот.

И лужайку, как конвертик,

ловко вспарывает крот.

 

Здравствуй мир, зеленый вешний.

Он пахуч,  слегка  горчит,   

 и по темечку скворешни   

 клювом скворушка стучит.

 

Перестуки между веток, 

пересвисты, письмена.

И рябит зеленым цветом

вся родная сторона.

 

Из проточной круговерти

речка выбраться спешит.

Я пишу вам  и… поверьте –   

в откровении души.

Сеет вьюга сквозь крупное сито

Сеет вьюга сквозь крупное сито

немудреное просо свое,

зимний ветер, продрогший и сиплый

так и рвется в жилище мое.

 

Занедужить на улочке хилой

пожелать не решусь и врагу,

я б тебя, бедолагу, впустила,

да согреться сама не могу.

 

В дом худые приносишь ты вести,

дверь не стану тебе открывать.

И зачем нам два холода вместе?

Не тебя зарекалась я ждать.

 

Теплый ветер, он скоро повеет,

запах яблонь с собой принесет,

мне озябшую душу согреет,

приласкает меня и спасет.

Сижу у оконца убого

 

Сижу у оконца убого,

слеза на реснице дрожит.

Мой рыцарь в пыли на дороге,

натрескавшись в стельку, лежит.

 

Ни шляпы, ни модного фрака,

в кармане – десятка всего.

У ног подвывает собака,

слуга и хранитель его.

 

Напился! Уж, как ни просила,

«Без задних валяется ног».

А в замке забор покосило,

у дочки порвался сапог.

 

Волнуется скворушка певчий,

в пыли, ведь, лежит человек. 

А встанет, то будет не легче,

глаза бы не видели век.

Скоро будут сосульки искриться

 

Скоро будут сосульки искриться,

проходя мимо крыш — не зевай!

Выйдет солнце, как блин золотистый,

тут сметану к столу подавай!

 

Вслед за Масленой день оживится,

ветерок будет пахнуть весной...

Так и хочется с горки скатиться,

только годиков мне — ой-ёй-ёй!

Снег летит и загадочно светится

 

Снег летит и загадочно светится.

Сколько его по притихшим дворам намело.

Выстлана ночь серебром полумесяца.

Звёзды-лампады зажглись над уснувшим селом.

 

Там — высоко, лёгкокрылые Ангелы

мирно поют в несказанно блаженном раю.

Как я хочу переделать всё набело

и исцелить покаянную душу свою.

 

Время покрыло виски мои проседью,

много забот залегло на морщинках лица.

Ты сохрани от греха меня, Господи,

Ты помоги мне смиренно дожить до конца.

 

Речка журчит подо льдом неустанная.

Сколько над ней в небесах торжества!

Вот и взошла та звезда, Божеством осиянная,

в эту чудесную светлую ночь Рождества.

Снежок

 

Опять порхает в воздухе снежок,

он легок, словно радость и удача.

Счастливо заливается Дружок,

подставив ветру черный нос собачий.

Долой листву сгоревшую и хлам!

Снег все летит, садится на ресницы.

Я будто бы вступаю в чистый храм,

где торжествуют певчие синицы.

Стряхну снежок на варежку, лизну,

как тут щекам от счастья не зардеться!

Я снова верю в снега белизну,

как в том далеком-предалеком детстве.

Снова осень – время грусти

 

Снова осень – время грусти,

над сторонкою моей

шею вытянули гуси,

провожая журавлей.

Свищет ветер, как мальчишка,

между рыжих тополей.

Роща, читанная книжка

в переплете двух полей.

Ты под осень — золотая,

серебристая в пургу.

Я опять тебя читаю,

оторваться не могу.

Соленая грусть пробежала непрошено

 

Соленая грусть пробежала непрошено,

украдкой глаза оботру я платком.

И то хорошо, что слеза не горошина

и землю она не порежет ростком.

 

По полю я шла, а глаза мои плакали,

и дул мне в лицо ветерок-суховей.

Меня окружали полынные запахи,

и горечь неслась над сторонкой моей.

 

Пролейтесь дожди серебристые, свежие, 

чтоб стало легко и спокойно в груди.

Цветите, цветы, голубые и нежные,

а горьких цветов ты, земля, не роди.

Солнце рыжее лукошко

 

Солнце рыжее лукошко

наклонило мне в окошко.

Разбежалися зайчата,

вижу – край их непочатый.

 

Во весь рот они смеются,

чай лакают в моем блюдце.

Мне и весело и босо   

с этой братией раскосой.

Сочельник

Припорошен приземистый ельник,

ни прогалинки, ни борозды.

Ожиданьем наполнен сочельник

Рождества осиянной звезды.

Вечереет, и ждать уж недолго,

отпадет пелена от очей.

И к оконцу приплюснулась ёлка

в обрамленьи нарядных свечей.

А над тихой речушкою Вохной

ивняки, обогнувши мосток,

спины выгнули, словно волхвы,

уходящие на восток.

Старая вера

 

Из религий многоликих,

убедилась твёрдо я,

ты едина и велика,

Вера старая моя.

 

Лишь в тебе спасенья вечность,

лишь тобой спасётся Русь.

Чту я крест осьмиконечный,

двуеперстием крещусь.

 

Все кораны станут прахом,

коль распятьем на Кресте

завещал нам сам Аввакум

жить смиренно во Христе.

 

Христианская дорога

тяжела, но хороша.

Лишь по ней восходит к Богу

благодатная душа.

 

Неспеша открою святцы,

помолюсь в вечерний час.

Христиане — старобрядцы,

на земле немного вас!

 

Веру истинную в Бога

мало кто теперь вкусил.

Оттого-то так убого

нам живётся на Руси.

Сходит снег полосатою зеброй

Сходит снег полосатою зеброй,

нелегко пробираться пешком.

Распустилась за рощицей верба

сероватым коротким пушком.

Вороньё расселилось по веткам

и горланит с утра — кто сильней.

Оттопырила вербушка шерстку,

и осталось мяукнуть лишь ей.

Пригибаю пушистую крону,

рву букетик в сиянии дня,

и кричит надо мною ворона,

что накрыла с поличным меня.

Сынок

1

 

Славься, праведная Пасха,

Воскресение Христа!

Сердце дышит тихой лаской

после строгого поста.

Я спешу домой из храма

и пасхальный стих шепчу:

как с сынком, любимым самым,

встретить Пасху я хочу!

— Здравствуй, сын, родное чадо,

то ты хмур — иль занемог?

Похристосоваться надо

по обычаю, сынок.

Но сказал мне сын, упрямо

отстраняясь головой:

— Я уже не мальчик, мама,

мне не нужен праздник твой.

На земле тропинок много,

ты уж, мать, не обессудь,

без молитвы и без Бога

обойдусь я как-нибудь.

Кулича едва вкусила,

над столом склонив лицо,

и слезами оросила

я пасхальное яйцо.

 

2

 

Лишь Господь все знал и видел:

стал мне белый свет не мил,

мой сынок меня обидел,

прямо в сердце уязвил.

Утекло воды немало,

дом мой мрачен, пуст и нем...

Я сыночка потеряла,

может быть, уж насовсем.

Божий храм, молитвы, четки —

вот теперь мои друзья.

Мой сыночек — за решеткой,

за него молюся я.

Каждый день веду я битву:

прочь с дороги, сатана!

Материнская молитва,

коль от сердца, то сильна.

Из тюрьмы идут мне вести,

скоро сын отбудет срок,

пишет: ты пришли мне крестик,

и прости, я твой сынок...

Сыплет снег с небес алмазный

Сыплет снег с небес алмазный,

у ворот — невпроворот.

По сугробам непролазным

кто проедет, кто пройдет!

 

Словно гость с другой планеты,

снег спешит на землю тьмы.

На восьмое чудо света

равнодушно смотрим мы.

 

Сыплет снег, играет в жмурки,

порошит через порог,

и лежит пушистой Муркой

на крылечке возле ног.

Талант

 

Я убегу, я спрячусь от стихов.

из сушняка устрою им запруду.

Слоновьими ушами лопухов

весь день от них отмахиваться буду.

 

Я вытрясу печёнку и мозги,

черновиков своих заброшу груду.

И ворохом подсолнечной лузги

на лавочке поплёвываться буду.

 

Я всех поэтов века засмею,

знакомых мне в упор и понаслышке,

подсуну им гремучую змею -

в тетрадь, в блокнот иль в записные книжки...

 

Чего мудрить? Живите, как и все:

пашите, сейте, забивайте гвозди,

не бегайте за музой по росе,

не рвите ей сиреневые гроздья!..

 

Смирившись, поверну холодный кран,

пускай струя на голову мне брызжет!

А, может, зарываю я талант,

что Господом дарован мне при жизни?

Там, где реченька струится

 

Там, где реченька струится,    

цвет-черем пришла пора –

гроздья белые, как птицы        

голубиного пера.

 

Чуть качаются на ветках,   

припадают к струям ниц. 

Я в груди открою клетку   

и впущу красивых птиц.    

 

Тесновато, не взыщите,

но тепло, на том стоим.

Согревайтесь и дышите       

в лад с дыханием моим.

 

А когда сожмется болью

моя старенькая грудь,

я  вас выпущу на волю,

прощевайте, как-нибудь.

Терпкое шампанское

 

Терпкое шампанское,

привыкаю жить.

Сиротой казанскою

надоело быть.

 

Голова чуть кружится,   

в этот майский день 

завязала кружево

белая сирень.

 

И грустить не надо бы,

рюмку пью  до дна,  

через круги адовы

прохожу одна.

 

Пью за садик беленький,

чудо-кружева.

Жизнь она, как меленка,

крутит жернова.

 

И куда ты денешься,

в лопастях тугих?

Потихоньку мелешься

на кругах своих.

Трещат кузнечики вокруг

Трещат кузнечики вокруг,

тропа, как Млечный путь.

Спустилось облако на луг

под вечер отдохнуть.

 

Спустилось облако легко,

как ангел с высоты,

и тихо льется молоко

на травы и цветы.

Три лампады

 

Серебром деревья вышиты,

не спеша снежок кружит.

Всё от Бога, всё от Вышнего,

что спокойствие хранит.

 

Всё нам Господом даровано -

солнца луч и птичий гам,

и дорожка проторённая

спозаранку в Божий храм.

 

Там над Иже Херувимами

много зим и много лет

три лампады негасимые

излучают тихий свет.

 

И пока лампады теплятся,

озаряя Божий Дом,

мягко снег на землю стелется...

И идёт всё чередом.

Три отрока

 

 

Стёрты красочные гаммы,

через лужи — не пройдёшь!

Серых буден стенограмму

отпечатывает дождь.

 

Я о скуке забываю,

мысли высказать спешу.

Одинока не бываю, -

рядом те, о ком пишу.

 

Словно вижу отблеск зарев,

печь, что огнь  раскалил.

В ней Ананий и Азарий,

и нетленный Мисаил.

 

Их спасла Господня сила

от беды средь бела дня:

как дождём их оросила,  

сберегая от огня.

 

Срам приемлют  истуканы...

Вера в Господа — сильней!

Вижу подвиг этот славный,

что  дошёл до наших дней.

 

Хоть враги не унимались,

и  огонь в печи утих,

но мечи уже ковались

для головушек святых.

 

Как за них не помолиться

средь Великого Поста.

Так светлы страдальцев лица,

верой в Господа Христа!

 

 

Троица

 

Летом на светлую Троицу

зелен берёз сарафан.

В храме, что чудом отстроился,

густо плывёт фимиам.

 

Утром пригожим и розовым

глянет в оконце заря.

Дух молодой и берёзовый

сладко плывёт с алтаря.

 

Строгие лица Архангелов

смотрят с потёртых икон.

В храме незримые Ангелы

с нами встают на поклон.

 

Всё благодатию светится.

Льётся молитвенный стих.

Свечи мерцают в подсвечниках

пред образами святых.

 

Пусть наша вера устроится,

в сердце войдёт благодать.

Славься, Великая Троица!

И помоги устоять.

Тропинка

 

Стоит церквушка, как родная матерь,

за деревенькой — маковка видна.

Там есть тропинка, белая, как скатерть,

приводит всех ко Господу она.

 

Та тропка шириною не велика,

лежит сквозь сердце, от плеча к плечу,

идут по ней блаженнейшие ликом,

неся в душе смиренную свечу.

 

Вот инок, сединою убелённый...

Младенец и старушка с посошком...

Да мало ль их, молитвой умудрённых,

идущих в кущи райские пешком?

 

Морщинки залегают бороздою

на сморщенном старушечьем лице,

за яркой Вифлеемскою звездою

идёт она с молитвой о Творце...

 

Евангелие прижимает инок,

познав учений мудрых глубину,

он размотал тугой клубок тропинок,

чтоб отыскать из тысячи одну...

 

За звуками божественной свирели,

покинув мир, что тесен и уныл,

идёт дитя, крещённое в купели,

с легчайшей ношей серебристых крыл.

 

Мерцают над тропинкою зарницы,

их лучезарней в целом мире нет.

И в слёзном покаянии блудница

взор устремила на спасённый свет.

Ты разлюбил. К чему теперь слова?

 

Ты разлюбил. К чему теперь слова?

Моих ты больше не согреешь плеч,

теперь я, как поникшая трава

на горестных тропинках наших встреч.

Лишенная всех красок и огней,

как миром, позабытая тобой,

брела я в переулок серых дней

с такою незадачливой судьбой.

Я пропадала молча, ни за грош,

глотая слез соленую беду...

А май был так предательски хорош

и порошил черемухой в саду.

У мостков дощатого настила

У мостков дощатого настила

выгнулась березка на пути,

словно руки в воду опустила,

не решаясь в глубину войти.

Ей стоять бы прямо, в чистой роще,

или к клену ласково прильнуть.

А она холсты свои полощет,

и спины не может разогнуть.

Утро детства

 

Небо в красной акварели,

не восход — краса!

Что, сынок, лежишь в постели –

глянь на небеса.

 

Из-за рощи невысоко,

посмотри, сынок,

солнца выглянуло око.

Ишь, какой денёк!

 

За деревней, просто чудо,

как в волшебном сне,

засветились изумруды,

где вчера был снег.

 

Как на волюшке лучисто,

тихо, где уж там!

Волокнисто и пушисто -

видишь ты и сам.

 

Спящий лес не дрогнет лапой,

чуть дыша в усы, -

ни в Париже, ни в Анапе

нет такой красы!

 

Льётся свет искристо-синий,

как из сладких уст.

Это — матушка Россия!

Это — наша Русь!

 

Пусть живётся нам не сладко,

не беда, мой свет.

Где воровано да гладко -

Бога вовсе нет.

 

Где и денежно, и сыто,

правды ни гроша, -

там природа позабыта

и мертва душа.

 

 

 

 

Ты, сынок, поешь, обуйся,

сон сгони с лица,

да гуляй себе, любуйся

промыслу Творца.

 

Подрастёшь и взрослым будешь,

повидав всего,

только утра не забудешь

детства своего .

Уходит снег неторопливо

Уходит снег неторопливо,

ползет, как старое сукно,

и лучик солнца шаловливый

пробился сквозь мое окно.

Он скачет по моей подушке,

не нарезвившись в облаках,

чтоб желтым просом конопушки

посеять на моих щеках.

А мне-то что! Я жито славлю,

поля пшеничные люблю.

Сама лицо ему подставлю:

давай, малюй под коноплю.

Февральская замять

 

Нынче снегу по-зимнему много,

нам февраль натянул поводья.

Запетляли кривые дороги,

и скрипит над колодцем бадья.

 

В этот месяц, заснеженный самый,

когда пальцы от стужи свело,

хоронили мы горестно маму

на погосте, за нашим селом.

 

От ворот, от слепого окошка,

где на стёклах блестит канитель,

побежали кривые дорожки,

и снежком  посыпала метель.

 

Грудью бился стремительный ветер,

словно щит, нам вставал на пути

и закидывал на ноги сети,

не давая к погосту пройти.

 

Он глаза ослеплял очень рьяно

нам игольчатой снежной крупой...

И кивала берёзка: "Ох, рано

вы несёте её на покой!.."

Феодал

 

Ты как пуплёночек1 зелёный,

что вылез из тепличных нег,

а я тобой закабалена

на весь недолгий бабий век.

Чей носик клюковкою хрупкой

ты по наследству получил?

Ах, феодал! Наморщил губки:

опять пеленки подмочил.

Как закричишь громкоголосо,

словесных не пройдя азов,

кидаюсь я легка и боса

на твой, щемящий сердце, зов.

Я помогу, когда ты плачешь,

коль надо, вывернусь душой.

А чем за это мне отплатишь,

когда ты вырастешь большой?..

 

1979

 

1 пуплёночек - маленький огурчик

Храните нас, святые мощи

 

Храните нас, святые мощи, 

от козней, от людского зла.

Еще не все срубили рощи,

не все распродали поля. 

 

В колокола гудите, храмы,

еще в народе что-то есть.

Еще не все лжецы и хамы,

еще не все продали честь.

 

Ты, сердце, не стучи так сильно,

не лезьте, мысли, набекрень.

Еще жива моя Россия, 

и судный отодвинут день.

Что листьев позолота?

 

Что листьев позолота?

Что жизнь навеселе?

Работа да забота

нам осень на селе.

 

Ни праздности, ни скуки –

осенняя страда.

Натруженные руки

гудят, как провода.

 

Уж закатилась зорька,

тень пала на плетень,

и плюхнется ведерко

в колодезную темь.

 

Мне кот бежит навстречу

от заднего двора,

горят глаза, как свечи...

чаевничать пора.

Эта осень желтобокая

 

Эта осень желтобокая,

что в осиннике горит,

как ни кинь — пора жестокая,

да и что там говорить...

Мы секли капусту тяпками

на кругу житейских норм

и бросали листья тряпками

поросенку на прикорм.

А потом все той же братией

меж гвоздями на весу

лук сушили над полатями,

вздернув кверху за косу.

И глядя на тучи рваные,

чуть корзинкою шурша,

рвали яблоки румяные

на съедение мышам.

Эта осень, как девочка глупая

 

Эта осень, как девочка глупая,

разукрасив наряд кумачом,

 всю-то ночь своим носиком хлюпала,

а под утро зажглась лучом.

 

Зачерпнула водицы горсткою,

всполоснула слегка глаза

и забыла свои все горести,

эта юная егоза.

 

Над селом, над слезами чистыми

поскакала она смеясь,

засверкала во всю монистами

и в веселый пустилась пляс.

 

Как ей клены в ладошки хлопали

под веселый галчиный гам.

И летели монетки желтые

к босоногим ее ногам.

Я букетик поместила в вазу

 

Я букетик поместила в вазу 

полевой    неброской красоты, – 

иван-чай, какой-то долговязый

заслонил собою все цветы.

 

Но тобой изба моя хранима

от напастей, грязи и огня,

словно Купина Неопалима,

ты горишь и радуешь меня.

 

А цветы, прижавшись в вазе тесной,

встретились друг с другом невзначай.

Лейся, лейся свет зари небесной,

полыхай над ними  иван-чай.

Я с деревнею рассталась

 

Я с деревнею рассталась,

шумный город звал меня.

Только сердце там осталось,

где сторонушка моя.

 

Где ромашек запах пьяный,

где нектар густых лугов,

где просторные поляны

с пирамидами стогов.

 

Где улитки тянут рожки,

чибисы кричат: «Вы чьи?»,

где кленовые ладошки

осыпаются в ручьи.

 

Где ковры пшеницы русой,

где кукушки и клесты,

где дожди одели в бусы

все былинки, все листы.

 

Где с зарей ползут туманы,

вишни красятся лучом,

на рябинах сарафаны

отливают кумачом.

 

Где укромные рыбалки

и лесные уголки,

травы душатся фиалкой,

к свету тянутся грибки.

 

Где постройки пахнут стружкой,

шепотком журчит вода,

и горластые лягушки

бултыхаются в прудах.

 

Я рассталась с деревушкой,

а в душе тоска и грусть.

Я вернусь к моим лягушкам,

обязательно вернусь!

1953

Я сегодня гуляю в гостях

 

Я сегодня гуляю в гостях

У берез, у пахучей весны.

Надо мной поднят солнышка стяг  

на вершину высокой сосны.

 

А с весной суетливы грачи,  

и не надо  ни вздохов, ни слов,   

где скользят, преломляясь, лучи    

о высокие пики стволов.

 

Здесь  вчера зимовали клесты,   

и лежала снегов тишина.

А сегодня в лубках бересты 

бродят соки, хмельнее вина.

 

Я сегодня у леса в гостях  

по тропинке шагаю без бед.

Вот и дятел строчит  « в новостях»:

кто-то был и оставил свой след.

Я у Господа слёзно просила

 

Я у Господа слёзно просила

просветить мне тропу впереди.

Мне на окна снежком натрусило

и совсем полегчало в груди.

 

Был бы день... И появится пища,

засверкает в кувшине вода.

Тот, кто просит - и грешный, и нищий,

тот от Бога получит всегда.

 

И не надо пригоршнями мерить

серебро, что начнёт прибывать.

Надо только молиться и верить

и учиться другим раздавать.

Я уйду с утра из дома

Я уйду с утра из дома

в край брусники и опят,

где над просекой зеленой

сосны старые шумят.

На ветру, качаясь зыбко,

мхом поросшие у пят,

словно слаженные скрипки,

сосны музыку творят.

Запрокинусь головою,

чтоб послушать птичий гам,

и с зеленою листвою

поплыву по облакам.