стихи

Загородний Владимир


Владимир Загородний

Родился в Медвежьегорске (самый север Онежского озера). Раннее детство пришлось на 60-е, когда не казалось смешным маленькое счастье в маленьком домике с двумя-тремя кустами. Люди были доброжелательны, не начались ещё изменения климата. Помню настоящую русскую зиму с большими снегами и морозами, дремучие леса за Габсельгой, пыльные грунтовые дороги с крутыми горками и «перекатными» мостиками, неизменные с прадедовских времён, с диковинными деревьями в определённых местах, где, казалось, мог сидеть соловей-разбойник.... Даже сами облака и небо были другими, былинными. Позднее — внезапный вакуум, застой семидесятых, разгул техники, мотоциклов и бензопил, лодочных моторов, появление в массовом масштабе телевизора. Ранний сон детства нарушился, но ощущение могущества и благополучия страны ещё сохранялось. В восьмидесятые — учёба в институте, мельтешение припортовых фарцовщиков и иностранных ярлыков в сознании, их претензия вытравить что-то своё, исконное. Нравилось уходить в Русский музей и погружаться в благоприятный пласт былого, что хорошо сочеталось с чтением Бунина, а ещё раньше, разумеется, Пушкина, Блока. Набокова ни полюбить, ни высоко оценить так и не смог.

Владимир Загородний



Алёнушка

 

Старый ворон,

старый филин, –

кар, да кар,

и ух, да ух,

лес дремучий,

дальний, синий,

и закат почти потух.

 

Я тропинку потеряла

и стою в лесу одна...

Вот звезда на небе встала,

завздыхала тишина...

 

Ветерок пронёсся лёгкий

и куда-то убежал,

вой раздался недалёко –

страх,  как будто сердце сжал.

 

Крест святой двумя перстами,

я кладу: Христос, спаси,

и шепчу: Ты волчью стаю,

Боже, мимо пронеси.

 

И на сердце полегчало,

голос добрый слышу вдруг:

как, красавица, попала

ты на этот дальний луг?

 

На краю глухого леса

возле гиблых волчьих мест,

заблудилась, или бесы

заманили, мстя за крест?

 

Вижу – дедушка с кошёлкой,

призадумавшись, стоит,

борода – белее шёлка,

крест святой под ней блестит.

 

Поклонилась ему в ноги:

заблудилась я в лесу.

Кто же ты?

 –  Монах убогий,

хлеб из города несу.

                                                  

Помоги дойти до скита

и кошёлку донести.

Внял Господь моей молитве:

притомился я в пути,

 

а тебя случайно встретил,

я у Господа просил,

чтобы стал зарею светлой

мне попутчик на пути.

 

Так пойдем с тобою  вместе,

стар и молод – вдоль ручья.

Будешь Господу  невестой,

негасимая свеча.

 

Так  и шли мы. В разговоре

жизнь нечаянно прошла.

Путник тот – святой Никола

из небесного села.

 

В охотничьей избушке отдалённой

 

В охотничьей избушке отдалённой

сквозит безлюдьем, дичью и тоской,

влетит в окошко ветерок бездомный

и в очаге пошевелит золой...

 

Вдоль тёмных стен прогнувшиеся нары,

стол у окна с изрезанной доской...,

но есть какие-то неведомые чары,

но есть какой-то немирской покой...

 

Лесной комарик заунывно ноет,

и керосинка на гвозде скрипит,

а лес в задумчивости шелестит листвою,

как будто время по ветвям бежит.

 

Зажгу огонь. На стенах пляшут блики,

а по углам скопилась темнота,

лес зашумел, вздохнул – ночной и дикий,

дверь на засов железный заперта.

 

Огонь неторопливо ест осину,

и лижет дно большого котелка,

в нём всё кипит, мелькают рыбьи спины,

минута-две, и сварена уха.

 

Достану хлеб, возьму большую ложку,

поставлю миску на дощатый стол,

плесну ушицы с рыбкой и картошкой,

вздохну, подумав: вот и день прошёл.

В славном городе Казани

 

В славном городе Казани

на гулянье – на пиру

говорил гусляр сказанье,

незнакомое перу.

Сладки гуслицы запели,

принагнулась мурава,

и берёзоньки, и ели

опустили рукава.

 

Позабытое сказанье

старых дедовских времён

без начала, без названья –

я оттуда взял фрагмент:

По водицу шла девица

напоить отца и мать,

ту водицу, той девице

было сладко наливать.

Щебетала птичка зяблик

у студёного ключа,

мчался листик, что кораблик,

ручеёк едва журчал,

ветерок шелковы травы

расчесал, что белый лён,

призадумалась дубрава,

воздух мёдом напоён.

 

Ах, куда всё это делось,

ах, как сладко в песне пелось.

Мне бы встретить ту девицу

чинно, в пояс поклониться

«Ты, девица, будь сестрицей,

дай глоток святой водицы,

в горле ком стоит от пиццы»

Вечер, странник, темный ворон

 

Вечер, странник, темный ворон,

тишь, застывшая кругом,

вдалеке мерцает город

чуть заметным огоньком.

 

Странник медленно и низко,

согнут временем, бредет…

Настороженная птица

делает ленивый взлет.

 

Чуть заметен мелкий дождик,

ветерок вздыхает чуть…

Странник тот, конечно, Божий –

кто другой осилит путь?

Воспоминание об осени

 

Смерть или не смерть? –

Зашумели спором

красные, как медь

листья над забором.

 

Спеть или не спеть? –

думает ворона, –

не дано ей греть

нежным разговором.

 

На столбе сидит,

крыльями поводит,

пристально глядит,

глаз с меня не сводит.

 

Нравлюсь ли я ей? –

этого не знаю:

только околей –

позовёт всю стаю.

 

Догорает день

осени печальной.

Сяду я на пень,

полюбуюсь далью.

Девиз юношеского клуба «Добрыня»

 

Девиз юношеского клуба «Добрыня»,
изучающих историю.

 

На что же Русь похожа ныне, –

на осаждённый монастырь.

Вот у бойницы встал Добрыня,

былинный русский богатырь.

И речь держал такую: братья,

несметно нечисти число,

но живы истины понятья

всему лукавому назло.

Мы историческую правду

на сердце бережно храним,

хоть силы в битве и неравны,

но правда  с нами, – победим!

Деревенский чуланчик

 

Здесь старые и добрые

дощечки – деревяшечки:

от расписного шкафчика

оставшаяся дверь,

и две сестрицы – прялочки,

цветочками украшены,

и гуслицы безструнные,

молчащие теперь...

 

Надену я рубашечку,

расшитую узорчиком,

сажусь у самоварчика

душистым вечерком.

В полях резвятся пташечки,

на небе тает облачко,

чаёк – в красивой кружечке,

вприкуску с сахарком.

 

Летит ко мне подруженька,

синичка светлогрудая

и весточку счастливую

на крылышках несёт,

что в небе ангел кружится:

поёт молитву чудную,

быть может, наши душеньки

он, грешные, спасёт.

 

По деревеньке сказочной

лошадка мохноногая,

потряхивая чёлочкой,

тележечку везёт.

Под горки резво катится,

а в горку — как убогая,

согнувшись в три погибели,

тихонечко идёт.

 

Везёт она подарочки,

гостинцы разноцветные,

и леденцы и прянички

для нашей детворы,

сапожки, да сандалики,

нарядные по парочке,

везёт платочки светлые –

девчатам от жары.

 

Везёт товар хозяйственный

солидно громыхающий:

чугунные зубчатые

большие утюги,

и самовар с медалями,

как солнышко сияющий,

везёт машинку швейную

с педалькой для ноги.

 

На речке рыбки плещутся,

под вечер ловят бабочек,

щебечут в небе ласточки,

играют с ветерком...

Такая жизнь мне грезится

в чуланчике меж кадочек,

далёкая, но милая –

я с нею был знаком.

ДЕТСТВО

 

Мне посчастливилось еще тогда у

слышать то, что многие забыли,

заполнив суетою города, –

услышать то, как в ледяной пустыне

в туман небес до самых дальних звезд

вдруг долетает вой тоскливый волка.

И стынет кровь, и на душе –  иголки.

За Родину

 

На фронте всё иначе,

совсем не то сейчас,

и пели, и любили

как бы в последний раз.

 

Полсотни вёсен кануло,

травою фронт зарос.

От тех, кто любит Родину,

теперь воротят нос.

 

На тех, кто любит Родину,

нагружены грехи:

неразвиты, не модные,

со всех сторон плохи.

Из пустыни мягко, ласково

 

Из пустыни мягко, ласково

приходил волшебный сфинкс

и, мурлыча, душу сказками

уносил на лунный диск.

 

Там серебряное озеро

на серебряном песке,

все наплаканное слезами

в одиночества тоске.

 

На том озере сияющем

не шевелится волна,

чистотою понимающей

вся раскрыта глубина.

Как будто царство смерти там

 

Как будто царство смерти там,

где лилии растут,

и – нечета другим цветам –

всегда они цветут.

 

И тишина… и полусвет…

и тает белизна –

как чистой вечности привет

(начало ее сна).

 

И сердце замерло во мне,

боясь его спугнуть,

а берега в туманной мгле

уже смогли уснуть.

Кто сделал с Вами это?

 

Кто сделал с Вами это?

Кто сделал с Вами это?

Кто сделал с Вами это?

Кто с Вами сделал то,

о чем грустят кометы

небесные приметы,

туманные поэты,

а больше и – никто...

 

Кто сделал с Вами это?

Скажите только, кто...

Он модно был одетым?

Что говорил при этом?

И подарил Вам – что?

 

И Вы шагнули в пропасть,

преодолели робость,

и душу уступили,

и страшное вино

 

души высокой нежной,

желанной и безбрежной

вдруг выплеснули свиньям

на жизненное дно.

 

Они привычно ждали,

вокруг толпой стояли,

и знали, что настанет

такой желанный час.

 

Но Вы – то понимали,

кто это перед Вами,

но все-таки сломались,

и что теперь, сейчас?

 

Я не могу ответить,

я не могу утешить,

я не могу возвысить,

я не могу «зашить».

 

Но я могу опешить,

когда свою дорогу,

печальную земную,

начнете Вы хвалить.

Любовь Великого князя

 

Своей даме между драмами

ананасы он носил

и камения с оправами,

с красотой ночных светил...

 

Вся в шелках, оранжерейная,

его трепетно ждала.

Снизу лавка бакалейная

из окна была видна...

 

Там сновали люди разные,

доносились голоса...

Иногда — и безобразные

(Языки народ чесал)

 

Но она небесной птичкою

в тишине его ждала:

«Тарантасом или бричкою

Прибыл он?» – И расцвела!

 

Голоса шумели пьяные

всё слышнее и слышней...

И — события нагрянули

(не бывает их страшней!).

Медвежьегорск (отрывок)

 

Посвящается Ивану Солоневичу,
описавшему мой родной город

 

 

1.

Обед... заканчивали мёдом,

дымил горячий крепкий чай.

Из русской печки с чёрным подом

несли румяный расстегай.

 

В Медвежьегорском заключенье

он вспоминал далёкий день,

и счастье овевало сенью

его, присевшего на пень.

 

Вокруг чирикали пичужки,

порхали дружно мотыльки,

и кипяток в помятой кружке

приятно грел ладонь руки.

 

2.

При свете утренней звезды да по морозцу

зловеще сумрачен Медвежьегорск.

Что обещает новый день народцу?

Вид улиц пуст и снег от наста чёрств...

 

Окошки загораются повсюду,

собаки лают, бледная заря

над озером, как над огромным блюдом,

горит рубином с жилкой янтаря.

 

Кто нежится под тёплым одеялом,

а кто встаёт и топает к печи...

Дымки из труб, струящиеся вяло,

огни из окон светятся в ночи...

 

Но в небе звёзды неохотно гаснут,

и где-то кукарекнул петушок,

луна, бледнея, потеряла ясность,

смягчились тени, утренний снежок

 

припорошил дорогу и деревья...

Идёт охотник медленный и древний,

ружьишко за спиной наискосок,

мешок заплечный,  в нём сальца кусок,

 

краюха хлеба, кружка, пачка чаю…

он первым день занявшийся встречает.

На вербное Воскресенье

 

Я слышу робкий трепет листьев

осины красной под окном,

другим деревьям крепко спится,

её – тревожит ветерком

 

Я знаю тайну этих вздохов,

и листьев трепетная дрожь

напоминает о далёком...

Хотите истины? – Ну что ж:

 

Когда Христос из Вифинии

держал путь в Иерусалим,

Его хранили все стихии,

был Сам Отец незримо с Ним.

 

Услышав возгласы погони,

беглец просил укрыть его

осину, что теперь покоя

лишилась, не поняв всего,

 

И от стыда осина красной

и опозоренной стоит,

своею трусостью напрасной,

покой утратив, шелестит.

 

И стала лучшими дровами:

прекрасно чистит дымоход, –

Христу от трусости ветвями

к себе она закрыла вход.

 

Он подходил к надменной иве:

«Укрой, враги за мной идут!»

Она ж сказала: «я красива,

Твои враги меня согнут,

 

И стан мой стройный искалечат...»

Теперь – горбатая навечно

печально над водой грустит,

в неё, как в зеркало, глядит.

 

Дуплистый ствол — жилище гадов,

И листья в седине измлада –

Отец Небесный был суров,

а что же Сын, нашёл ли кров?

 

Берёзка – в стороне стояла

её волнение объяло

за недостоинство своё:

она про банное мытьё,

 

а там и блуд по ходу дела

вдруг вспомнила и – обомлела,

и,  хоть хотела пригласить

Христа под ветви, но не смела...

 

Что стало с нею с той поры? –

Она черна была собою,

но только черноту коры

пробило снова белизною.

 

Остались чёрные штрихи

напоминаньем про грехи.

 

Вступилась верба молодая.

Она, от хлада чуть живая,

стояла сиро на лугу:

«Тебе я, путник, помогу!»

 

И скрыла Бога под ветвями,

и с той поры росточки ей

пушинки мягкие обняли,

и смотрит верба веселей.

 

Живое чудо сотворила

любовь Небесного Отца,

меня же верба покорила,

коснувшись веткою лица,

 

с прикосновеньем этим чудным

из сердца устранилась боль,

а был я в мире многолюдном…

Хоть люди чутки, да не столь.

На небосклоне птицы редки

 

На небосклоне птицы редки,

летят, как выбившись из сил,

и сквозь берез нагие ветки

сияет хор ночных светил.

 

То вдруг проявятся узоры,

то их накроет пелена,

ведет свои переговоры

над миром звездная страна.

 

Больших созвездий очи строги,

не зная жалости, глядят,

как ангел с Божьего порога,

пронзает душу этот взгляд.

На просмотре фильма

 

В саваннах рыщут леопарды,

и по ночам гиены воют,

и львы, беспечные, как барды,

уходят дрёмой в не земное...

 

Там грациозные жирафы

идут к высоким деревам

и разгоняются от страха,

когда вблизи увидят льва...

 

Там тигры, пумы и шакалы,

и пёстрым змеям несть числа, –

заботы Богу, видно, мало,

что столько расплодилось зла.

 

Там разрисованные люди,

у них весёлый барабан:

он в них, наверно, чувства будит:

там -там,

там-там,

там-там,

там-там...

 

Мне непонятны чувства эти

на пляску дико мне смотреть:

нагие женщины и дети,

как будто всюду бродит смерть...

 

Мне говорят в Европе чисто

шампунем моют тротуар, –

оттуда нам, как трубочистам,

привозят видеотовар.

 

Не только детям, даже взрослым

такие фильмы посмотреть –

душа покроется коростой,

шампунь не сможет одолеть.

Нине

 

Деревенское дерево песню споёт

про скворца, соловья и синицу,

кто-то выйдет из дому, зарю уберёт,

и немедленно даль прояснится.

А вдали, а вдали.... но об этом потом.

а вблизи — урожайное лето,

и грибные места, и бревенчатый дом,

а вдали..., но не будем об этом.

Потому что пора за водою идти,

и проснулся журавль у колодца.

И так жадно мы пьём по утрам из горсти,

как из Леты забвение пьётся.

Осень

 

Осень. Жёлтые берёзы...

Осень. Красные осины,

и дождей беззвучных слёзы,

и темно без керосина...

 

Пусть трескучая лучина

озарит моё жилище:

здесь — помятая овчина,

там — седло, да кнутовище...

 

То ли быль, а то ли небыль,

есть отрада, будто в детстве,

отломив краюшку хлеба,

на печи просторной греться...

 

Образ Спаса закопченный

украшает стену дома,

и трещит в печи полено

и шуршит во тьме солома...

 

Вспоминается былое

и далёкое, родное,

пляшут тени на стене

и луна грустит в окне.

Отчий дом

 

На небе под вечер зажглись огоньки,

дорога спускается к речке.

Деревня в сугробах, курятся дымки,

Запахло хлебами из печки.

 

Прибавил я шагу, иду через лёд:

прямая тропа покороче,

луна из-за леса навстречу плывёт

одетая в лёгкий платочек.

 

Объездил я землю, видал много стран,

ходил в иноземной одежде,

напитки и яства повсюду вкушал,

и слыл мудрецом, и невеждой...

 

Да только не встретил такой красоты,

не слышал душевнее слова,

чем в этом краю неземной простоты,

прекрасном наследье былого.

 

Нам только бы Русь от врагов отстоять,

не дать растоптать её душу,

святой красотой она будет сиять

и петь, для умеющих слушать.

По черной дороге меня повела

 

По черной дороге меня повела

спокойная бледная гостья.

Она мне венок из ромашек сплела,

белеющий, будто бы кости.

 

Она мне, чечетку зубами  стуча,

старалась прибавить веселья.

И, шею игриво косой шекоча,

звала к себе на новоселье.

Подающему надежды композитору С. В.

 

1

Та жизнь, которой нет давно,

меня качает в колыбели.

Как будто старое вино,

душою грезы овладели.

 

Полупритихший ропот лет,

как еле  слышный шепот сада,

где затерялся чей-то след.

И хор цикад, как серенада…

 

В замшелой куще ручеек

журчаньем услаждает душу,

на воду падает листок,

сияньем солнечным иссушен.

 

И легок птичий разговор,

и для тоски в груди нет места. 

Быть может, говорю я вздор…

Спасибо за игру, Маэстро!

 

2

Вот затопят чуркой печку,

дым взовьется из трубы,

как невинная овечка

в завершении судьбы.

 

Композитор удивленный

сядет музыку писать,

чистоту души спаленной

в чистых звуках воскрешать.

Последний мотылек отважный

 

Последний мотылек отважный

перед пылающим огнем

порхает лепестком бумажным,

и в страхе я молюсь о нем.

 

Решил он для своей любимой

частичку света принести,

страдая болью нестерпимой,

от темноты ее спасти…

 

Последний мотылек отважный!

Тебя лизнул огня цветок,

желая сделать черной сажей,

но пожалел тебя здесь Бог…

 

И ты летишь к своей любимой,

несешь ей искорку огня,

чуть обгоревший, но счастливый,

лишь сердце жгучее храня.

 

В огне сердечку трудно биться:

ах, только б, только б долететь

и перед милою открыться,

а дальше – можно умереть!

Почему я выскочка

 

Почему я «выскочка

чванливый безобразный»,

почему молва

старательно плетёт

обо мне нечистые,

сомнительные фразы? –

я всего лишь душу отпустил в полёт,

 

А она, взлетев

в спасительное небо,

глядя сверху

на Земли дела,

повстречала там Бориса с Глебом,

их печаль-тоску переняла.

Поют скворцы на яблоне в саду

 

Поют скворцы на яблоне в саду.

Перед дождём земля благоухает.

И небо наклоняется, вдыхает

цветущий запах на свою беду.

 

О, небо низкое, с тяжёлой головой,

вкусившее земных утех усладу!

Господень сад стоит над нашим садом.

Там вызрел гнев и образ грозовой.

Пройдет минута трудная

 

Пройдет минута трудная,

печали час пройдет,

и день пройдет томительный,

и даже –  целый год…

 

Душа, как беспробудная,

все ждет и ждет и ждет

от жизни счастья чудного,

а значит,… не умрет.

Пророка глас

 

Пророка глас

колеблет недра скал

и душ уют

незримо впечатляет –

Повсюду видимый улыбочек оскал

скрывает страх,

который он вселяет.

 

Движенье времени – спокойная

лавина...

Часов наручных щекотливый бег...

Громады облаков

неторопливы,

но суетлив извечно человек!

 

Земная жизнь не может быть иною,

но есть секрет: как соль она несёт

в своём потоке что-то неземное

и лёгкое, как облаков полёт. 

САНКТ-ПЕТЕРБУРГЪ

 

Мы — сироты власти Петровой...
Ю. Кублановский

 

1.

Нам картузы заместо шапок

Европа куцая дала,

и, устыдясь своих заплаток,

Святая Русь сторонкой шла.

 

Здесь фейерверки и веселья,

здесь пьян иноязычный сброд...

И ждут блудницы новоселья,

скрывая пухнущий живот...

 

И от заката до восхода

в пивных не гаснут фонари:

там Русь бурлит, ругает моду,

пропив последние рубли.

 

Из чада выбрался на воздух

с куском большого пирога

бродяга, вырванные ноздри

и деревянная нога,

 

И, оглядевшись в бледном свете,

куда-то направляет путь.

Недавно ездил он в карете,

ну а теперь — такая жуть.

 

Но перед Богом Справедливым

его душа — как херувим,

и он идёт, судьбой гонимый,

а Русь, как мать, – навеки с ним.


2.

Я Петербург люблю по-своему:

стон похороненных костей

пропеть велит "за упокой" ему

средь бело-сумрачных ночей.

 

В них растворённое страдание

Всех тех, кого смогли забыть,

прославив только лишь дерзание

царя, что молвил: " Граду – быть".

 

Европой хитрою прирученный,

с Россией древней воевал,

как механизм часов закрученный

не русским духом он дышал

 

Пружина эта сокровенная

змеёй внесённая в царя

возвысив низменное, бренное,

разволновала все моря,

 

Народа силушку великую

себе заставила служить,

Европу почитать безликую

и город каменный сложить.

 

Здесь канцелярия надменная

все кабинеты заняла,

Россия – Мать, трудом согбенная

прошений грусть сюда несла.

 

Изведав муки подорожные,

приехав рано до светла,

встречала лица осторожные,

ей не дающие тепла...

 

Все аппараты иностранные...

Народом правит механизм.

Сенат, Синод... названья странные

вошли в простую нашу жизнь.

 

Апартаменты золочённые

встречались с робостью шагов

людей простых, и души тёмные

имели власть почти богов.


Но я люблю его по глупости,

любовь не может рассуждать,

и преднамеренные сухости

не заменяют благодать.

 

И я люблю его за пасмурный

безцветно-быстротечный день,

проходит он летящей ласточкой,

не оставляя даже тень.

 

И я люблю его за хмурости

больших пустых особняков,

что смотрят в мир теперь с понуростью

ненужных и побитых псов.

 

И я люблю его за рвение

тех шаловливых ветерков,

что в Летнем саде следом гения

бегут вдоль мраморных божков.

 

Над нашей жизнью перемученной,

ее бредущим полусном

несется ангел, крест полученный

держа в достоинстве немом.

 

И непонятны те сомнения,

что посещают иногда:

с моста на воду смотрят гении,

прощаясь с миром навсегда, –

 

"Быть иль не быть" – вопрос останется,

но не становится вода

последней пыткой и пристанищем

для приходящего сюда.

 

Так Петербург дарует милостью:

вдруг огоньком сверкает лёд,

душа, охваченная сыростью,

надежды искру обретёт.

 


3.

Медный всадник

Здесь царь, ужаленный змеёю,

на Запад властно указал,

но конь прижал змею пятою

и на дыбы пред бездной встал.

 

Безумный всадник с лютым гневом

пришпорил снова скакуна,

но конь стоял, и только в небо

его вздымали стремена.

 

Я Буцефала понимаю:

он Бездну зрил перед собой,

страну, царя, себя спасая,

змею держа одной ногой,

 

Он замер, вынося страданье,

и в этот миг – запёчатлён...

Такое грустное сказанье:

герой — не царь: герой здесь он.

 

4.

Город в тумане, взмахнувший мостами,

что ты за птица, куда ты летишь?

К счастью, живущему за облаками,

или в лесную заветную тишь?

 

Что ты увидел, когда отразилась

в сонной воде предрассветная тень,

всех твоих линий немая строптивость,

может быть, вспомнил российскую лень?

 

Сень окрылённых душою селений,

канувших в Лету по воле царя,

горы костей под камнями строений

и шевельнулось: «А, может быть, зря?».

 

Что-то спугнуло тебя, будто птицу,

может быть, понял людскую беду:

жизнь, не щадящая, бешено мчится,

души в горнило несёт, как руду.

СЕВЕР

 

Черкнув крылом по глади водной,

                           в Россию чайка поплыла...

                           И я крещу рукой безродной

                           пропавший след её крыла.

                     Иван Савин

 

Черкнув крылом по глади водной,

в Россию чайка поплыла,

я, бледный гость Европы модной,

гляжу на след её крыла.

 

Душа Европой залоснилась

гляжу и трудно различать,

и даже то, что сердцу снилось,

прикрыла сытости печать.

 

Черкнув крылом по глади водной,

в Россию чайка поплыла,

и я среди толпы свободной

гляжу на след её крыла....

 

Что в горле? Горечь или слёзы?

души коснулся Благовест...

качнулись русские берёзы,

и образ Родины воскрес...

 

О, эти русские берёзы!!

Сквозь стыд и боль последних сил

в чужом краю, в цветущих розах

мне дали знать, кто сердцу мил.

 

Из сумасбродной каши мира,

из метафизики вещей

лечу душой к берёзам сирым

под капли слёз  живых ветвей.

 

Кто понял, сколь они живые,

святую Русь не укорит

за кошельки порой пустые,

за шёпот истовых молитв.

 

Я на всеобщую потеху

в душе отвечу холодком,

когда терзают грязным смехом

поникший славный Русский Дом.

Смотрят тусклые портреты

 

Смотрят тусклые портреты

красотою добрых глаз:

знаю, русские поэты

понимать умели вас...

 

Сеновал, коровник, клети

для овечек и телят,

от шеста свисают сети,

чугунки рядком стоят...

 

Старый дряхленький буфетик

или шкафчик расписной,

и кораблик –  видно, дети

к лужам бегали весной.

 

А теперь во всей деревне,

ни одной живой души,

на полях растут деревья,

в днищах лодок — камыши...

 

Не Мамай прошёл с ордою,

не холера, не чума.

И кропит скупой слезою

дождик мёртвые дома.

Фатима

 

Собор Святого Петра в Риме

красив был и очень велик,

но церковь маленькая

в Фатиме

вдруг стала известна не меньше,  вмиг.

 

Весь мир облетело святое известье,

что Богородица именно там

сказала двум девочкам, христовым невестам,

и мальчику, – трём пастушкам,

 

о том, что Россию  Она заслоняет

от мира нечисти всей,

Россию сокровищем мира считает,

Державой   своей.

 

Здесь женских сердец не раскрыты тайны,

белеют они, как снег,

журчат ручейками под льдом хрустальным

и зреют в полях, как хлеб.

 

Другие сердца у российских женщин –

себя не дают продать,

и в боль, от  мира греховных трещин

вселяется Благодать.

Что вы думаете, когда ранним утром

 

Что вы думаете, когда

ранним утром 

         на крае

         неба

поднимается

         огненный шар

с теплотой

     испеченного

             хлеба?

 

Что вы думаете, когда

ранним утром,

           пуглив и тонок,

на туманном краю пруда,

появляется олененок?

 

Он не знает,

      что здесь

         его ждет,

отразив большими

  глазами

весь сияющий небосвод

над родными

лесами.

Что положено – то отмеряно

 

Что положено – то отмеряно,

что отмерено – то и станется,

промелькнет неприметною странницей

та, что временно телу вверена.

ЭПИТАФИЯ

 

Ваши легкие чистые косточки

омывает блаженный песок.

Я вас помню  в сиреневой кофточке,

ясный взглядом, чудесный цветок.

 

Но о том, что так мало отмеряно,

догадаться тогда не сумел,

а теперь все печально утеряно,

ангел мимо меня пролетел.

Явь сквозь сон

 

Явь сквозь сон: Богородица в чёрном.

На щеке серебрится слеза.

Русь Святую обходит дозором,

опустив от печали глаза.

 

На кого-то посмотрит с укором,

а кого-то и вовсе пройдёт,

не подняв целомудренно взора –

их небесное царство не ждёт.

 

Явь сквозь сон: Богородица в чёрном

на меня посмотрела в окно,

и покрылось нездешним узором

от её приближенья стекло.